Бенджамин Дизраэли - Сибилла

Хотя Контарини в студенческие годы одно время зачитывается Вольтером, в романе доминирует не просветительская, а романтическая эстетика. Там нет дробности жанровых характеристик, свойственных предыдущим романам писателя. Композиция произведения трехчастна с самостоятельным сюжетным центром в каждой из двух первых частей и отсутствием его в третьей. В первой части сюжетным центром повествования служит конфликт внутренних устремлений героя; автобиографичный по существу, он исчерпывается к моменту расставания Контарини с отцом; во второй части сюжетный центр — романтическая любовь Контарини к Алкесте, не имеющая прямых параллелей в биографии писателя; третья часть основана на впечатлениях Дизраэли от путешествия по Средиземноморью и Ближнему Востоку, и в ней использована та же композиционная схема, что и в путешествии Вивиана Грея по Германии. Финальная исповедь барона Флеминга-старшего, помещенная перед эпилогом, в котором герой подводит итог своим исканиям, нарушает исходную посылку романа о сочетании в темпераменте Контарини противоположных задатков ввиду смешанной крови, и это становится причиной композиционного сбоя в повествовании.

Рассказ в «Контарини Флеминге» ведется от первого лица. Герой в начале романа поясняет: «Я изобразил с некоторыми подробностями чувства своего раннего детства; впрочем, результатом этим я обязан особому свойству своей аналитической и точной памяти <���…>. Ибо конечно же в те юные годы я никогда не думал о себе <���…>» (Ibid.: 22). «Аналитическая и точная память» плохо служит повествователю. В тех редких случаях, когда Контарини отграничивает свои воспоминания от момента действия, он удовлетворяется лишь беглым критическим взглядом на свое прошлое. Так, рассказывая о чувстве самодовольства в период своей службы личным секретарем отца, он замечает: «Когда я вспоминаю, каким был в ту пору, мне трудно вообразить более неприятного человека» (Ibid.: 159). Но даже тогда, в отличие, например, от более позднего диккенсовского «Давида Копперфилда», тематически близкого «Контарини Флемингу», у Дизраэли читатель не получает представления о том, как «разные временные периоды в воспоминаниях сталкиваются, сопоставляются, врываются в настоящее» (Гениева 1989: 129). Для реализации своего намерения написать «психологическую автобиографию», перекликающегося с желанием Контарини подвергнуть анализу человеческую душу, у Дизраэли, видимо, не нашлось надлежащих художественных средств, и оно так и осталось неосуществленным.

Через несколько лет после выхода «Контарини Флеминга» Дизраэли записал в своем дневнике, что он всегда будет считать этот роман «идеалом английской прозы и шедевром», с горечью заметив, что «продажа не покрыла издержек на его публикацию» (цит. по: Jerman 1960: 151). В предисловии к роману, изданному в 1845 году, он отметил, что книга написана «с большим тщанием и после глубоких раздумий», прибавив, однако, что «если бы он оказался на уровне своей темы, то книга выдержала бы испытание временем, ибо тема ее вечна» (Disraeli 1832: VI). В предисловии к собранию своих сочинений, вышедшему в 1870 году, Дизраэли так выразил собственное отношение к роману:

<���…> я опубликовал «Контарини Флеминга» анонимно и в самый разгар революции. Он был почти мертворожденным <���…>. Постепенно «Контарини Флеминг» нашел сочувствие у читателей. Безо всяких на то просьб Гёте и Бекфорд [60]были склонны сообщить анонимному автору свои суждения об этом романе; также я ознакомился с критическим отзывом, написанным Гейне, чем по праву может гордиться любой автор. Всё же это не мешает мне сознавать, что было бы лучше, если бы тема, столь явно психологическая, разрабатывалась мной в более зрелый период жизни.

Оттенок легкой критики, проскальзывающий в итоговой оценке, которую автор дает своему произведению, у Роберта Блейка принимает резкую форму:

Дизраэли упорно рассматривал его («Контарини Флеминга». — И.Ч.)как лучшее свое произведение, но в момент публикации тот оказался финансовым провалом и позже никогда не был воспринят. Автобиографически он чрезвычайно интересен, но как роман — на удивление ходульный и безжизненный, за исключением начальных глав о детстве Контарини.

Любой подход к художественным достоинствам «Контарини Флеминга», однако, не отменяет не только необходимости рассмотрения романа как вспомогательного материала для понимания биографии Дизраэли, но и осознания значимости этого произведения в литературно-историческом аспекте. Сам автобиографизм «Контарини Флеминга» заслуживает внимания как литературное явление, отразившееся в творчестве Дизраэли и плодотворно продолженное Диккенсом, Теккереем и другими английскими писателями. Фигура поэта, творца эстетических ценностей, мысль которого направлена на «политическое обновление страны», фиксирует начало изменений в концепции английского романтизма, что в конечном итоге приведут к появлению радикальной социологии Рёскина. Выдвинутая в «Контарини Флеминге» авторская установка на психологизм в изображении человека, хотя и не реализованная в достаточной мере в художественной структуре романа, получит в дальнейшем полнокровное развитие в английской литературе XIX века.

Многие вопросы, относящиеся к литературным связям «Контарини Флеминга» с последующей эволюцией английского романа, остаются непроясненными. Самуэль Батлер, например, предпочитал Дизраэли всем своим писателям-современникам. Уже отмечалось, что батлеровский парадокс о машинах имеет аналогии у Дизраэли. Учитывал ли Батлер, создавая «Путь всякой плоти», что Контарини воспринимал своего отца как бессердечного человека — и верил в это вплоть до финальной исповеди барона Флеминга-старшего? На эти и другие вопросы еще предстоит ответить исследователям.

Как сообщает Дизраэли в предисловии к собранию своих сочинений, выпущенному в 1870 году, еще в отрочестве его привлекала история Алроя. Писатель впервые обратился к этой теме после публикации «Вивиана Грея»; затем работа над рукописью произведения была прервана, и он снова вернулся к ней под влиянием впечатлений от посещения Иерусалима во время путешествия в 1831 году (см.: Disraeli 1870а: XX). Осенью 1832 года Дизраэли завершил работу над своим произведением, и оно было напечатано Сондерсом и Отли в марте 1833 года (см.: Jerman 1960: 172–173).

Основным источником исторических сведений о Давиде Алрое (Меннахеме бен-Шломо Ал-Руйи), еврейском псевдомессии, объявившемся около 1160 года в Иракском Курдистане, считается книга, составленная на основе записей, которые сделал в 1173 году еврейский путешественник Вениамин из Туделы в Наварре (см.: ЕЭ 1991/II: 15–16; V: 494–495). Эта книга неоднократно издавалась в английском переводе в Лондоне в XVIII — начале XIX века, и вполне вероятно, что именно ее юный Дизраэли читал в библиотеке своего отца. С историей Алроя он также мог познакомиться и у еврейско-испанского автора XVI века Соломона Верги (см.: Дизраэли 1915: примеч. 88). Как бы то ни было, роман Дизраэли о еврейском псевдомессии «более характерен для автора, чем для исторической личности героя» (см.: ЕЭ 1991/II: 16).