Бенджамин Дизраэли - Сибилла

В тексте «Алроя» встречается скрытая шекспировская цитата. Когда незадолго до решающего сражения Алрой и Хонейн обсуждают, не изменит ли Алрою его военачальник Шерирах, уже однажды прощенный за участие в бунте против своего повелителя, Хонейн, оставшийся в Багдаде вместо Шерираха, просит Алроя дать ему кольцо с печаткой, знак царской власти. Алрой отказывает ему, вспоминая случай, когда он отдал кольцо Ширин как раз накануне смерти Джебэстера.

Алрой побледнел.

— Нет, Хонейн, однажды оно уже покидало меня, и более этого не случится. Ты потревожил струну, звон которой меня печалит. На моей совести лежит ноша; отчего так и какова она, мне неведомо. Я невиновен, ты же знаешь, что я невиновен, Хонейн!

— Я отвечу за Ваше Высочество. Можно поверить, что тот, кто достаточно вспоен молоком человеческой доброты (курсив [61]наш. — И.Ч.),чтобы пощадить такого человека, как Шерирах, когда тот встанет у него на пути, необычайно благороден и милосерд <���…>.

То, что Хонейн использует в речи выражение леди Макбет [62], оправдано фабулой: ведь он умертвил своего брата, и поэтому неудивительно, что автор называет его «злодеем» (Ibid.: 250). Но почему же на совести Алроя лежит ноша, которую он не может постичь? Он ведь долгое время не знает, кто убил Джебэстера.

Характеристика, данная Алрою Хонейном посредством скрытой шекспировской цитаты, также фабульно оправдана. Алрой обладает не только макбетовской доблестью, а также верой, что он неуязвим в бою, поскольку «заговорен» («charmed») (Ibid.: 201; курсив наш. — И.Ч .), — еще одна скрытая цитата из «Макбета» («I bear a charmed life» — Shakespeare. Macbeth. Act V. Sc. 8. Ln 12; текст цит. по изд.: Shakespeare 1971; курсив наш. — И.Ч .), — но и человечностью шекспировского персонажа (см.: Шекспир 1957–1960/VII: 769). Она проявляется в любви Алроя к Ширин, его терпимости к иноверцам и милосердии, о котором он вспоминает перед казнью. Все эти проявления человечности Алроя имеют для него фатальные последствия. В свой смертный час он узнаёт об измене Ширин; Шерирах наносит его войску предательский удар с тыла, чем обеспечивает Алрою поражение в решающей битве; веротерпимость к мусульманам и увлечение чарами Ширин служат исходной точкой в конфликте героя с Джебэстером. Последний говорит Алрою: «Государь, вы можете быть властителем Багдада — но не можете вместе с тем оставаться евреем» (Disraeli 1846: 167). Конфликт Алроя с Джебэстером приводит «властителя Багдада» к отрыву от живительных истоков древних еврейских традиций. Он более не чувствует вдохновения, идущего от ветхозаветного Бога; всё вокруг него кажется ему «изменившимся, тусклым, механичным», и он восклицает: «О Боже мой, однажды я тебя покинул — и теперь Ты покидаешь меня!» (Ibid.: 218–219). Именно в эту пору, когда он находится в таком состоянии духа, когда его совесть тяготит разрыв с традицией предков, ему дважды является призрак умерщвленного Джебэстера (см.: Ibid. 218, 225), — здесь прослеживается двойная шекспировская параллель, как с «Юлием Цезарем» (см.: Shakespeare. Julius Ceasar. Act IV. Sc. 3. Ln 284; разметка по: Shakespeare 1980), так и с «Макбетом» (см.: Shakespeare. Macbeth. Act IV. Sc. 3. Ln 76; текст цит. по изд.: Shakespeare 1983b), — который предрекает возмездие за Израиль.

Влияние Шекспира, отчетливо проступающее в тексте «Алроя», указывает на сильное тяготение художественного вымысла романа Дизраэли к эстетике романтизма. Подобно тому, как Вальтер Скотт под воздействием романтиков обратился к шотландской истории, Дизраэли избрал предметом своего воображения историю еврейского народа, опираясь, с одной стороны, на «разрозненные обрывки» сведений о «Каббале» и легенду об Алрое, а с другой — на поэтику драматургического шекспировского творчества в «Макбете» и «Юлии Цезаре». Не упоминая о скрытых шекспировских цитатах в тексте «Алроя», Флавин отмечает сходство фабул романа Дизраэли и шотландской шекспировской трагедии:

Подобно Макбету и леди Макбет, Алрой и Ширин теряют контакт с реальностью <���…>. Параллели с трагедией «Макбет» в дальнейшем подкрепляются, когда Алрой, подвергая себя самобичеванию, думает о своем поведении, и эти размышления завершаются тем, что он видит призрак — или галлюцинацию — мертвого Джебэстера <���…>.

В такой параллели между супружескими парами в пьесе и романе не учитывается разница фабулы у Шекспира и Дизраэли: если леди Макбет и ее «партнер величия», по выражению А. А. Аникста, «едины и равны» на пути преступления (Шекспир 1957–1960/VII: 771), то о Ширин и Алрое так сказать нельзя.

Зафиксированное в дневнике писателя признание в том, что в «Алрое» он «изобразил <���…> свое идеальное честолюбие», трактуется Ричардом Левином как приверженность Дизраэли к традициям «древнееврейского прошлого» (Levine 1968: 52). Шварц конкретнее намечает границы «субъективного импульса» в романе:

Несомненно, повествование о том, как еврей стал самым могущественным человеком в чуждой ему стране, привлекало Дизраэли, который в свои двадцать девять лет еще не сделал себе имя ни в политике, ни в литературе <���…>. Алрой представляет собственные мечты Дизраэли о личном героизме и политической власти на почве чужестранной британской культуры. В образе Алроя воплощены не только представления автора о себе самом, но также идея о том, что страна нуждается в сильных лидерах, которые обладают даром провидения и верны традиционным обычаям и устоям.

Концепция автобиографизма в «Алрое», выдвигаемая Шварцем, выглядит правдоподобной, но требует уточнений. Шварц приводит в ее подтверждение цитату, относящуюся к полемике Дизраэли и Пиля, однако последняя состоялась позднее, в 1846 году, а еще позже вышла книга Дизраэли «Джордж Бентинк. Политическая биография» («Lord George Bentinck»; 1851), на которую ссылается Шварц. Действительно ли Дизраэли воспринимал британскую культуру как полностью чужестранную? Тот факт, что в «Алрое» он использовал аллюзии на ряд эпизодов драматургической поэтики Шекспира, а в «Вивиане Грее» и «Контарини Флеминге» обращался к Байрону, не свидетельствует в пользу такого тезиса.

В марте 1833 года вместе с «Алроем» издатели Сондерс и Отли выпустили небольшую повесть Дизраэли «Возвышение Искандера» («The Rise of Iscander»). По своему колориту она ближе к исторической беллетристике, чем «Алрой», в том смысле, что в ней фигурируют имена таких подлинных исторических личностей, как турецкий султан Мурад II (1404–1551; правление: 1421–1443, 1446–1451 годы), его наследник Мехмед (Мухаммед) II (1432–1481; правление: 1444–1446, 1451–1481 годы), Владислав III (1424–1444; король Польши: 1434–1444 годы; король Венгрии: 1440–1444 годы) и их современник венгерский полководец Янош Хуньяди (1387–1456). Действие повести приурочено к сражению Владислава III и Хуньяди против турок. Мурад II посылает Искандера, знатного греческого юношу, воспитанного в мусульманской вере и заслужившего своей отчаянной удалью и врожденными талантами особое расположение султана, на помощь своему военачальнику Карам-бею, поставленному во главе турецкого войска, которое противостоит дружинам Владислава III и Хуньяди в Албании у подножия Балканских гор. «Если бы Искандер оказался во власти грубого тщеславия, самые невероятные его желания могли бы быть полностью утолены <���…>» (Disraeli 1832: 382), ибо султан, возведя юношу в высокое положение и наделив богатством, предназначал ему руку одной из своих дочерей. Но Искандер помнит, что по приказу Мурада II была убита вся его семья, а Эпирское государство, его родина, лишилось независимости и находится под турецким владычеством. Втайне он хранит христианскую веру и уже давно помышляет об освобождении своего отечества от турецкого ига. Экспедиция к Карам-бею дает Искандеру возможность осуществить задуманное им рискованное предприятие: он обманывает Карам-бея, открывает свой план Хуньяди и поднимает в Эпире восстание. «Имя Искандера действовало как заклинание. Никто не задавал вопросов. Какое-то волшебное чувство взаимопонимания немедленно убедило людей в том, что этот великий человек волею Небес снова обрел веру и землю своих предков» (Disraeli 1832: 397).