Бенджамин Дизраэли - Сибилла

Седьмого февраля 1831 года Карлейль записал в своем дневнике:

По всей Европе — волнение и революция. А между тем в Лондоне обсуждают вопрос о «реформе» <���…>. Их парламентские реформы и тому подобное не имеют значения, они являют собой лишь исток (как для благих, так и для скверных начинаний). Общественный строй насквозь прогнил — и должен пойти на топливо, но только откуда взяться новому строю? Мне это неведомо. Равно как и всем остальным.

Подобная запись указывала на тревогу Карлейля относительно перспектив, наметившихся в общественном развитии Британии после антинаполеоновских войн. Для такой тревоги имелись основания.

Поражение французов в битве при Ватерлоо не принесло материального процветания Британии, хотя на этот момент в ее распоряжении оказалось около 20 процентов мирового товарооборота, а ведущую роль в экономике страны играла торговля, которая являлась движущей силой промышленности (подробнее см.: Харви 2008: 439–442). Но торговля с европейскими странами, сильно пострадавшими в ходе континентальных войн, не могла поддерживаться в тех объемах, которые была способна обеспечить британская промышленность. Выпускаемые товары не имели надлежащего сбыта, что в Британии приводило к сокращению объема производства и понижению уровня заработной платы не только промышленным рабочим, но и сельскохозяйственным труженикам. Послевоенный кризис производства в Британии вызвал волнения в рабочей среде (см.: Там же: 451–457). Они, в свою очередь, по словам Эйсы Бриггса, подготовили почву для целого ряда последовательных проявлений «волнообразного недовольства 1820–1850-х годов, апогеем которого были подъем и спад чартистского движения» (Briggs 1983: 276). Распространявшееся при этом по стране «ощущение мятежа» (Ibid.: 319), — например, поджоги стогов сена и восстания батраков зимой 1830/31 года, осуществляемые от имени загадочного «капитана Свинга» (подробнее см.: Hobsbawm, Rude 1919: ссылка по: Smith 1981: VIII), — подрывало стабильность общественных институтов и заставляло правящие сословия обратить внимание на положение рабочего класса.

В своей «Истории французской революции» («The French Revolution: a History»; 1837) Карлейль проводил прямые параллели между состоянием французского общества во время революции 1789 года и положением английского социума в эпоху чартизма. Изображая настроение восставшего народа Франции 1 августа 1789 года, он обращался к читателям:

Представьте же себе, что пять миллионов изможденных фигур с угрюмыми лицами <���…> бросают своим чисто вымытым высшим сословиям <���…> вопросы: как вы обращались с нами? Как вы обучали нас, кормили нас, направляли нас, пока мы гибли, работая на вас? Ответ можно прочитать в заревах пожаров на летнем ночном небе. Вот какую пищу и вот какое руководство мы получали от вас — пустота в кармане, в желудке, в голове и в сердце.

Здесь идет речь о революционной Франции 1789 года, но вопросы, обращенные к «чисто вымытым высшим сословиям», не могли не волновать англичан — современников Карлейля — и точно так же задевали их за живое публицистические произведения этого автора, написанные в 1840-х годах. В них непосредственно говорилось об ответственности правящих сословий за тяжелое положение трудового народа в стране, где, «по данным Министерства внутренних дел, за 1842 год только на территории Англии и Уэльса насчитывалось около полутора миллиона человек, живущих на пособие для бедных» (Marcus 1974: 26; цит. по: Smith 1981: VIII).

Во втором романе своей трилогии Дизраэли обратился к той же тематике, что и Карлейль в «Истории французской революции» и памфлетах 1840-х годов. Вот как он определил замысел своего романа в «Общем предисловии» к собранию сочинений, которое вышло в 1870 году:

<���…> в «Сибилле, или Двух нациях» я рассмотрел положение народа, и всё произведение, в сущности, было посвящено этой части задуманного мной плана. В то время агитация чартистов была еще свежа в памяти общества, и ее возобновление совершенно не исключалось.

Далее он рассказывал о том, как с помощью одного из своих парламентских друзей получил доступ к переписке Фергюса Эдварда О’Коннора (1796?-1855; см. ил. 113), которую тот вел с руководителями и основными деятелями чартистского движения, когда был редактором чартистской газеты «Северная звезда» («Northern Star»). Свою работу над романом Дизраэли подытожил следующим образом:

Я посетил и посредством наблюдений тщательно изучил места, изображенные в романе, а потому смею полагать, что страницы «Сибиллы» можно воспринимать с несомненным доверием, как точную и никоим образом не преувеличенную картину знаменательного периода нашей отечественной истории и массового движения, которое по своему размаху и полноте, возможно, не имеет прецедентов.

Роман Дизраэли «Сибилла, или Две нации» вышел в свет ровно год спустя после публикации «Конингсби» — в начале мая 1845 года в том же издательстве Колбурна, что и первая часть трилогии. Тираж этого колбурновского издания, как и тираж «Конингсби», разошелся в количестве трех тысяч экземпляров и принес автору гонорар около 1 тысячи фунтов стерлингов (см.: Blake 1966b: 192).

На появление «Сибиллы» почти сразу откликнулся «Атенеум» («The Athenaeum»). Журнал напечатал подробную анонимную рецензию на роман с пространными цитатами из него:

Мы не решаемся предсказать «Сибилле» столь же широкую популярность, как та, что выпала на долю «Конингсби». Та книга поразила читателей. Она была принята как сжатый и доступный способ истолкования политики, поясняющий, какой образ действий намерена избрать «Молодая Англия» для претворения в жизнь своих притязаний на самостоятельное бытие в качестве партии, которая занимается реальной деятельностью, а не только рассуждениями.

Помимо этого в рецензии утверждалось, что «Конингсби» обладал и рядом других достоинств, а потому это произведение было «удачно приурочено к своей эпохе и не менее удачно изложено, хотя и вызывало нарекания как роман».

Критик считал, что в «Сибилле» Дизраэли пользуется той же композиционной схемой, однако «Сибилла», по мнению рецензента, в гораздо большей степени, нежели «Конингсби», является «политическим трактатом», который воспроизводит «события и происшествия, заимствованные из парламентских отчетов», поэтому ее следует рассматривать как «собрание очерков и зарисовок, выражающих некоторую тенденцию, — но не как художественное произведение». В этом же последнем аспекте «Сибилле» недостает свойств, которые делают произведение успешным. Сюжет провисает: следующие один за другим эпизоды отвлекают внимание от счастливых и горестных поворотов в судьбах героя и героини, порой на целые страницы в повествование вторгается «история парламентаризма», столь же неуместная в романе, описывающем нравы и жизнь персонажей, как если бы автор включил в сюжетную канву «труд об электрическом телеграфе».