Бенджамин Дизраэли - Сибилла

<���…> в произведении, которое ставит своей целью дать правдивое изображение нынешнего простонародья Англии, невозможно полностью обойти молчанием присущую ему черту — социализм; и мистер Дизраэли вложил в уста социалиста Морли множество <���…> обвинений против нашей современной системы поклонения богатству.

Однако, по мнению рецензента, именно последние «фактически послужили средством, силами которого ужасные принципы унылого материализма проникли в сердца англичан», а сам Морли оказался «точным воспроизведением одного из тех умных, вкрадчивых и абсолютно беспринципных людей», которые стремятся вести простой народ по неправильному пути. Обозначен в «Сибилле» и истинный путь — «общественный долг богатых, благородство бедных». Этому обязаны содействовать преображенная Церковь и государство под эгидой возрожденной монархии (цит. по: Stewart 1975: 208–211; ср.: OCR 1845: 1–11).

В сентябре 1845 года «Вестминстерское обозрение» («The Westminster Review») поместило на своих страницах статью Уолтера Грега (1809–1881) о «Сибилле». Журнал ориентировался на популяризацию утилитаристских идей и не одобрял беллетристику, в которой отсутствовала подобная направленность (см.: Marchand 1941: 99). Грег предъявил к роману Дизраэли разнообразные претензии: произведение представилось критику «шероховатым с точки зрения композиционных переходов, фальшивым в отношении местного колорита, экстравагантным в плане обрисовке персонажей, фантастическим, а то и вовсе абсурдным по своей философии и отнюдь не идеальным по замыслу и фабуле». Но главная претензия Грега к Дизраэли состояла в том, что «Сибилла» «претендует на то, чтобы быть чем-то большим, нежели роман», предлагая читателям «картину общества и народных нужд», основанную «на двух предварительных посылках — глубоком знании предмета со стороны мистера д’Израэли и абсолютном незнании предмета со стороны читателей». Далее рецензент писал: «Тщетно ищем мы признаки искреннего сочувствия к несчастиям простого народа; нет здесь и никаких попыток привлечь внимание богатых и сильных мира сего к положению рабочего класса во имя благородных целей». Грег обвинял Дизраэли в том, что писатель, «заметив, как общество взволновано большой и печальной проблемой» нищеты народных масс, просто воспользовался для своего повествования материалами прессы:

Дизраэли занимает позицию <���…> мудреца, который просвещает толпу невежд, повествуя им о собственных открытиях касательно условий жизни, чувств, потребностей рабочего класса, с которым — не будет преувеличением сказать — он совершенно незнаком; свои знания об этих людях он почерпнул исключительно из <���…> парламентских отчетов — и не располагает достаточными <���…> сведениями даже для того, чтобы правильно эти отчеты прочесть.

Дизраэли также порицался за свою предрасположенность к аристократам, которая пагубно сказалась на образах двух основных действующих лиц:

В намерение автора, очевидно, входило изобразить благородного, компетентного, добродетельного ученого чартиста из рабочей среды, который сильно и нежно любит свою семью (заметим, кстати, что такой образ вполне возможен и не является результатом чистого вымысла), — и единственный способ, посредством которого автор сумел совместить данное сочетание особенностей характера и социального положения со своим собственным восприятием правдоподобия и художественной целостности [романа] или с воззрениями того же рода, что господствуют в светском обществе, для которого он пишет, <���…> заключался в том, чтобы наделить этого рабочего непрерывной родословной цепочкой, восходящей к норманнскому барону <���…>.

Противовесом статье Грега могло служить письмо от читательницы «Сибиллы» миссис Бейлис, жены квалифицированного мастерового, полученное Дизраэли 17 мая 1845 года:

Хотя я незнакома с Вами и принадлежу к низшему сословию, я должна поблагодарить Вас за великое благодеяние, которое Вы оказываете нашему классу теми произведениями, что в последнее время выходят из-под Вашего пера.

Не оставляйте Вашей благородной деятельности <���…>. Теперь Ваши сочинения [предназначены] для многих в нашей стране. Народ чувствует, понимает их <���…>. Через волнительные слова живого, поразительного и правдивого описания Вы передали чудовищную разницу между богатыми и бедными; разницу, которая, как я твердо убеждена, по большей части существует из-за того, что наши аристократы не ведают о горестях, нуждах и страданиях, об истинном характере и силе Народа, — и принимают ложные суждения за неопровержимые факты <���…>. Именно Вы откроете им глаза на истину, именно страницы «Конингсби» и «Сибиллы», а также подобных произведений разобьют цепь бессердечных предрассудков, которыми опутана аристократия из-за недостатка знаний.

Уже ранние рецензии на «Сибиллу», не расходясь в этом с отзывом миссис Бейлис, одной из первых читательниц книги, ставили новое произведение Дизраэли в связь с «Конингсби». Преемственность нового романа выражалась прежде всего в образе повествователя и его отношении к Эгремонту, главному герою произведения. В «Сибилле», как и в «Конингсби» (в отличие от «Вивиана Грея» и «Молодого герцога»), рассказчик утратил байроническую иронию и разнообразие поз. Вместо них появилась проповедническая серьезность тона, однако этот фактор еще нельзя отнести к жанровым новшествам в английской литературе данного периода.

В викторианскую эпоху сопоставление функций проповедника и романиста считалось вполне естественным <���…>. <���…> восприятие романа как средства нравственного наставления было весьма распространено [67]. Романисту даже отдавалось предпочтение в этом отношении, так как он вправе был рассчитывать на бóльшую аудиторию, чем любой церковный служитель <���…>.

Теккерей, три года спустя после выхода «Сибиллы» опубликовавший «Ярмарку тщеславия», следуя филдинговской традиции, наделил своего повествователя «всеведением романиста» (Теккерей 1983: 175–176) и «очень беспокоился о том, чтобы его герои и его собственные мысли были правильно восприняты читателями» (Бурова 1996: 116) [68].

Как рецензент «Сибиллы», Теккерей возражал против того, что у Дизраэли повествователь, не довольствуясь разъяснением поступков своих персонажей, выходит за пределы созданного им художественного мира, то есть обращается к английской истории и политике. Но в этом как раз и состояло обновление жанра викторианского романа, представленного Дизраэли в «Конингсби» и «Сибилле». Например, повествователь «Сибиллы» заявляет: «Короля Карла по праву называют Мучеником <���…>. <���…> мир не знал еще человека, который героически положил бы свою жизнь во имя такого великого дела, как дело Церкви и дело Бедняков» (с. 246 наст. изд. [69]). Такое отношение к английскому королю Карлу I (1600–1649, правление: 1625–1649 годы; см. ил. 51) сложилось у писателя под влиянием написанной в 1828–1830 годах книги Исаака д’Израэли «Комментарии к жизни и правлению Карла I» («Commentaries on the Life and Reign of Charles I»; см. также: Blake 1966b: 194), оно же и послужило существенным звеном историко-политической концепции, раскрываемой в «Конингсби» и «Сибилле». В своей концепции Дизраэли опирался на общеизвестный факт: в ходе английской реформации, проведенной Генрихом VIII (1491–1547; правление: 1509–1547 годы; см. ил. 45), «монастырские земли распродавались спешно и достались большей частью придворным и дворянству» (Виппер 1999: 56). Однако факт этот писатель интерпретирует по-своему: он утверждает, что «неосвященная добыча», полученная от разорения католических монастырей в XVI веке, была унаследована в XVIII веке вигской «искусственной аристократией» (Disraeli 1983: 102). Цель подобных манипуляций была такова: «установить в Англии сильную аристократическую республику наподобие венецианской» и сделать так, чтобы «Англия управлялась посредством венецианской конституции» (Ibid.: 284–285).