Бенджамин Дизраэли - Сибилла

<���…> присутствие Конингсби и Эгремонта (теперь, конечно, лорда Марни) и нескольких других персонажей из предшествующих романов Дизраэли, не особо помогает создать у нас ощущение какой-либо преемственности. Отделенные от своих философских дилемм, соответственно мотивировавших форму воплощения художественного вымысла, Конингсби и Эгремонт являются бледными копиями и без того не особо отчетливых первоначальных образов.

Прощальный взгляд, брошенный писателем в «Танкреде» на Конингсби и Эгремонта, действительно отличается беглой фрагментарностью изображения и предполагает необходимость того, чтобы читатель вспомнил проблематику более ранних произведений (за это Дизраэли, в частности, упрекал Монктон Милнс). Но в «Танкреде» данная проблематика переосмыслена новым героем, считающим, в отличие от Конингсби и Эгремонта, что «парламент — как раз то место, которого должен избегать деятельный человек». Отсюда измененные авторские акценты в трактовке образов Конингсби и Эгремонта. Как справедливо замечает Браун, в «Танкреде» «Конингсби <���…> более расчетлив», чем прежде (Ibid.: 115). Несколько иную характеристику, чем в «Сибилле», получает и Эгремонт, то есть лорд Марни: «человек скорее прекрасной души, нежели блестящих талантов» (Disraeli 1847/I: 157). А вот образ Сидонии нового освещения не получает. Этот персонаж, как и прежде, находится, по выражению Тома Брауна, «в самом центре западного капитализма» (Braun 1981: 115), а описание приема в его особняке, куда съезжается цвет лондонской аристократии, по обилию предметов изысканной роскоши не уступает картинам фешенебельной жизни, описанным в «Молодом герцоге». Сидония по-прежнему исповедует свою теорию «расы», но теперь применяет ее к обитателям Англии (см.: Disraeli 1847/I: 169). Как отмечает Флавин, Сидония пессимистически оценивает будущее «расы», утверждая, что упадок ее — «неизбежная необходимость, если только она не живет в пустыне, никогда не смешивая кровь» (Ibid./I: 171; ср.: Flavin 2005: 124).

Если в первой части «Танкреда» эстетическим ориентиром Дизраэли служит трансформированная им поэтика фешенебельной беллетристики, то во второй он возвращается к поэтике ранних произведений. Танкред, перемещаясь из Англии на Восток, как бы путешествует во времени, — точь-в-точь как Попанилла, только в противоположном направлении: не от первобытных форм общественной жизни Фантазии к цивилизации Врэблёзии, а от цивилизации Лондона к кочевому существованию бедуинов в пустыне; следствием тому сказочная экзотичность природы, на фоне которой часто развертывается действие и которая напоминает аналогичные описания в «Алрое».

Вскоре после своего прибытия в Иерусалим, очутившись в вифанском саду Евы, Танкред идет по нему, «словно принц из волшебной сказки» (Disraeli 1847/I: 212). Метафора, использованная повествователем, раскрывает перспективу дальнейшего сюжетного развития: путь, который предстоит пройти Танкреду, прежде чем он объяснится в любви Еве, окажется столь же долог и труден, как поиски невесты для сказочного персонажа. В «Вивиане Грее» иронически обыгрывалась сказка Перро «Кот в сапогах», здесь же соответствующий мотив встроен непосредственно в канву сюжета.

Танкред покидает Англию с надеждой, по выражению Сидонии, «проникнуть в великую тайну Азии» (Tbid./I: 189). Уже в самом начале своего знакомства с Танкредом Ева, наделенная, подобно Винтеру в «Контарини Флеминге» и Сидонии в «Конингсби», функцией «пророческой мудрости» (термин Майкла Флавина, см.: Flavin 2005: 125), преподносит Танкреду хороший урок иудаизма:

«Я предпочитаю, — говорит она, — искать прибежища в церкви, <���…> в какой родился Иисус и какую он никогда не покидал, ибо он родился евреем, жил евреем и умер евреем, как и приличествовало принцу из дома Давида, каким вы не можете его не признать. Все ваши священные книги доказывают это, и если бы это оказалось лишним, весь фундамент вашей веры распался бы».

Выслушивает Танкред и возражения Евы против расхожих обвинений еврейского народа в распятии Иисуса Христа:

«<���…> предположим, — говорит Ева, — что все евреи во всех городах света — потомки по прямой линии толпы, бранившей распятого и посылавшей проклятья ему. Что же из этого? Мой дед — вождь бедуинов, глава одного из могущественнейших племен пустыни. Он еврей, — всё его племя состоит из евреев, — они читают Пятикнижие, следуют его предписаниям, живут в палатках, имеют тысячи верблюдов, ездят верхом на своих лошадях из Неджеда и ни о чем больше не заботятся, как об Иегове, Моисее и своих конях. Были ли они в Иерусалиме во время распятия и виноваты ли и они в том, что кричал в то время народ?».

Как отмечает Флавин, Дизраэли вкладывает в уста Евы свою собственную точку зрения, «так как, во-первых, она излагалась им повсюду в его публикациях 1840–1850-х годов и, во-вторых, 16 декабря 1847 года Дизраэли выступал в парламенте в защиту эмансипации евреев» (Flavin 2005: 125).

Беседа с Евой в вифанском саду становится для Танкреда настоящим духовным открытием, однако он ждет послания свыше, поэтому продолжает свое путешествие по Палестине. Он удостаивается божественного откровения, когда на горе Синай его взору является «ангел Аравии». Послание «ангела Аравии» Танкреду весьма многословно. Брандес пишет по этому поводу: «Длинные разглагольствования ангела представляют сжатый конспект всего того, что говорят действующие лица в „Танкреде“, и всякий стиль исчезает, когда ангел произносит такие слова, как „социальный вопрос“» (Брандес 1909: 287). Мнение Брандеса о том, что «явление ангела» в «Танкреде» «совершенно не удалось Дизраэли», разделяет и Роберт Блейк: «Танкред <���…> после приступа „мозговой лихорадки“ удостаивается видения, когда он молится на горе Синай, но лучше обойти молчанием эту достойную сожаления сцену <���…>, после которой книга становится хаотичной» (Blake 1966b: 201).

Флавин полагает, что в послании «ангела Аравии» отражена «религиозная трактовка основной части светских, политических принципов Дизраэли»:

<���…> промышленная революция внесла дезорганизацию и хаос в общественные отношения; для того, чтобы восстановить симбиоз между классами, необходимо руководство, основанное на ясновидении <���…>. Ангел особо выделяет значимость воображения и несомненную важность подобного руководства, тем самым выражая дизраэлевское неприятие утилитаризма в политике и его веру в милосердное патерналистское правление.

Не будем вступать в обсуждение политических концепций Дизраэли 1840-х годов, но всё же заметим, что Флавин обходит молчанием вопрос о композиционной функции образа «ангела Аравии» и о том, какое художественное воплощение он получает в романе. На эту проблему обращает внимание Шварц, когда подчеркивает, что встреча с «ангелом Аравии» не приносит Танкреду утешения, и отмечает: