Бенджамин Дизраэли - Сибилла

Королева Виктория (1819–1901, правление: 1837–1901 годы), с дружеской благосклонностью относившаяся к Дизраэли и читавшая его роман, выразила удивление, что герой произведения принадлежит к партии вигов, а не к торийской партии, выдающимся деятелем которой был автор. Роберт Блейк, упоминая о недоумении королевы Виктории, пишет:

Но о причинах нетрудно догадаться. Во-первых, это роман не о партийных пристрастиях — в сущности, это история о продвижении к вершинам общества; о том, как Эндимион вырастает из простого клерка до личного секретаря министра, члена парламента, заместителя министра, члена кабинета, наконец, его главы. Мы никогда не узнаем, что он собирался предпринять, оказавшись премьер-министром, или почему он стал вигом. <���…> во-вторых, Дизраэли <���…> желал отнести эту историю ко времени своих юных лет и раннему периоду зрелости. <���…> но если истории суждено было рассказать о продвижении личности по ступеням политического cursus honorum (лат. — букв.: «пути чести»; имеется в виду карьера государственного деятеля. — И.Ч.),герой должен был принадлежать к партии парламентского большинства — и потому не мог оказаться тори: консерваторы находились у власти слишком недолго и погрузились в крайне удрученное состояние в тот временной период, на который приходится окончание романа.

Не подлежит сомнению, что в «Эндимионе» трактуются события, происходившие в Англии и четко обозначенные хронологическими рамками повествования, которое открывается смертью Каннинга в 1828 году и завершается поражением коалиционного кабинета в 1855 году. Однако трактуются они так же, как факты биографии Байрона и Шелли в «Венишии»: «сквозь тусклое стекло» художественного вымысла. Отсюда своеобразие картины, в которую почти не вписаны «партийные пристрастия» вигов и тори. Хотя, судя по разговорам в салоне Зиновии, изображенным в сатирическом ключе, в романе проводится различие между старыми торийскими порядками эпохи Веллингтона и Пиля (именно с ними связан жизненный крах Уильяма Феррарса) и обновленным торизмом, который процветает в салоне графини Бомарис. Впрочем, он нигде прямо не обозначается как «новый», а имя тогдашнего руководителя консерваторов графа Эдварда Смита-Стэнли и вовсе не упоминается, не говоря уже об имени самого Дизраэли, который играл весьма заметную роль в политической жизни Англии 1850-х годов. Идеологическая борьба вигов и тори, равно как и внутренние интриги обеих партий, лишь в малой степени попадает в фокус внимания рассказчика.

В романе, посвященном «искусству — хореографии, ритму, стилю, методике — построения карьеры» (Schwarz 1979: 142), безынициативному Эндимиону противопоставлен активный повествователь. Он постоянно присутствует в ходе развития действия, направляет его, комментирует сюжетные коллизии, описывает персонажей и их переживания, распоряжается конфигурацией фабульных линий. Ему же принадлежат многочисленные рассуждения на самые разные темы. Как и в «Вивиане Грее», повествователь является воплощением «субъективного импульса», однако автобиографизм «Эндимиона» иной, нежели автобиографизм первого романа Дизраэли: ведь претерпел изменения жизненный опыт самого автора. В «Эндимионе» Дизраэли бросает ретроспективный взгляд на времена своей юности и первые годы зрелых лет — взгляд человека, умудренного опытом политической и общественной деятельности — и «с помощью своего верного союзника, романтического романа» создает образ повествователя «похожего и не похожего на него» (Baker 1936: 175). Отсюда «изобретательность ума повествователя» (Schwarz 1979: 142), которая позволяет ему, например, сатирически оценить изображенную в романе железнодорожную лихорадку: «Политические связи, политическое постоянство, политические принципы — всё это исчезло, когда запахло наживой» (Disraeli 1880/II: 147–148) — или охватить единым взглядом английское аристократическое общество первых десятилетий XIX века (здесь повествователь не чужд ностальгии), сопоставляя его с тем положением, которое оно занимало на момент появления романа:

Тогдашнее аристократическое общество по сравнению с огромным нынешним было немногочисленно, однако далеко не столь разношерстно, да и состояло оно из людей более изысканных. Преимущественно в него входили аристократы — владельцы больших поместий. Они уже окончательно поглотили индийских набобов и практически полностью завладели несметными богатствами вест-индских компаний. Иногда со временем в их святилище допускался известный банкир или коммерсант, который потратил значительную часть своих сбережений на покупку земли и приобретение авторитета в парламенте, однако интенсивное вторжение новых классов в высшие сферы, хотя и было не за горами, всё же еще не началось.

Как и в других произведениях Дизраэли, поэтика «Эндимиона» соприкасается с фешенебельной беллетристикой. В романе нет недостатка внимания к экстерьерам и интерьерам роскошных лондонских и загородных особняков, пышному маскарадному празднику-турниру, который проходит под открытым небом на территории старинного замка, сияющего в лучах солнца (такой турнир действительно имел место в 1839 году в имении лорда Эглингтона и был испорчен дождем — см.: Blake 1966а: 171; Flavin 2005: 135), приемам и званым обедам, где наряду с другими изысканными блюдами подается шедевр французской кухни, приготовленный из птичек овсянок (деталь, переходящая у Дизраэли из романа в роман, см.: Braun 1981: 144). Салоны знатных дам и их гостиные служат непременным фоном, на котором разворачивается действие романа.

Возвышение Майры и Эндимиона до того положения, которое они занимают в эпилоге романа, Ричард Левин называет «волшебной сказкой, которая пострадала, как и все волшебные сказки, из-за недоверия современного читателя» (Levine 1968: 145). Сказка эта композиционно встроена в сюжет «Эндимиона». На нее указывает имя персонажа, который задает тон развитию сюжета на его заключительном этапе. «Эндимион», как и «Вивиан Грей», содержит аллюзию, связанную со сказочным миром Шарля Перро. Но, в отличие от первого романа Дизраэли, где английский лорд недвусмысленно именуется маркизом Карабасом, она используется не для того, чтобы выразить иронию автора по отношению к персонажу, а для того, чтобы подчеркнуть сказочный характер эпилога в «Эндимионе», — ведь поклонник Майры, предлагающий ей руку, сердце и корону, носит то же имя, что и король Флорестан в сказке Перро «Спящая красавица» («La Belle au bois dormant»; 1697).

Однако среда, в которой разворачивается данный сюжет, — это мир английских и европейских аристократов XIX века, и в образах выдающихся деятелей этого мира современники, несмотря на все вольности, которые писатель позволил себе в отношении фактов, узнали прототипы, взятые из реальной жизни: в графе Роухэмптоне — Генри Джона Темпла, лорда Пальмерстона (1784–1865; см. ил. 25), в братьях Берти-Тремене и Тремене-Берти — Генри Литтона, графа Бульвера (1805–1872; см. ил. 26) и Эдварда Бульвера, графа Литтона, в Уолдершере — Джорджа Смита, участника «Молодой Англии», в графе Ферролле — Отто фон Бисмарка (1815–1898), в бароне Сергиусе — князя фон Меттерниха (1773–1859; см. ил. 28), в принце Флорестане — Луи Наполеона, французского императора Наполеона III. В этот же ряд попадает банкир Адриан Нейшатель, чей образ списан с английского банкира и политика Лайонела Натана Ротшильда.