Мартин Гилберт - Черчилль. Биография

Публика пришла в такой восторг от первых успехов, что 8 июля Черчилль, выступая в палате, счел необходимым посоветовать парламентариям «предупредить против чрезмерного оптимизма», когда они будут выступать перед своими избирателями, и бороться с мыслью, что «все дела и дальше пойдут как по маслу. Главная опасность уже позади, но нам предстоят еще гигантские усилия».

9 июня Черчилль узнал о реальном масштабе этих усилий, когда ему сообщили, что британские и американские войска объединили свои плацдармы, но американцы уже на сутки отстают от графика, а по всему британскому фронту немцы оказывают ожесточенное сопротивление. На самом деле британский фронт уже сутки стоял, и Кан, важнейшая цель, определенная на день, оставался недостижимым. Хуже всего оказалось то, что было освобождено недостаточно территории для создания взлетно-посадочных полос, и вся поддержка с воздуха осуществлялась с английских авиабаз. Это был удар. Черчилль уже стал задумываться, не хотят ли американцы на некоторое время ограничиться захватом Шербурского и Брестского полуостровов и создать там «маленький и большой люнеты [51]».

Несмотря на упорное сопротивление немцев, к середине дня 10 июня на французский берег высадилось уже почти 400 000 солдат. «Одно совместное усилие, – телеграфировал в этот день Черчилль Тито, – и мы сможем избавиться от мучений войны и угрозы тирании». В Италии Александер теснил на север остатки 23 немецких дивизий. В России Сталин начал первую фазу обещанного летнего наступления. Утром 12 июня Черчилль поездом отправился в Дувр, пересек Ла-Манш на эсминце, затем сел на катер командующего британскими военно-морскими силами адмирала Виана, командира знаменитого эсминца «Казак». На борту катера он запел песню, выученную в годы учебы в Харроу. Песня посвящалась испанской Армаде, и в ней были такие строки:

Моряки слушали, но, к разочарованию Черчилля, ни один из них не знал слов. С катера он перебрался на американский армейский грузовик-амфибию, который доставил его на берег. Там его встретил Монтгомери и на своем джипе отвез в штаб-квартиру, расположенную в восьми километрах от побережья и в трех от фронта. В предыдущую ночь поместье подверглось сильной бомбардировке. «Я сказал, что он сильно рискует, если возьмет в привычку подобную практику, – позже написал Черчилль. – На короткое время можно поступать как угодно, но обычаев, повторов и продолжений на войне следует избегать». Вернувшись к берегу, Черчилль стал свидетелем налета немецкой авиации на гавань. Затем снова поднялся на борт адмиральского катера, и они двинулись вдоль берега, наблюдая за выгрузкой с десантных судов грузовиков, танков и пушек. К западу от Амеля он увидел подготовку искусственной гавани, оборудованной кессонами, волногасителями и плавучими причалами. Неподалеку стоял монитор [53]с 14-дюймовыми пушками. Он вел огонь в глубь территории. «Уинстон сказал, что никогда не был на корабле его величества, ведущем боевые действия, и стал настаивать, чтобы мы поднялись на борт, – записал в дневнике сопровождавший его Брук. – К счастью, подняться было невозможно из-за водорослей на днище, иначе это стало бы очень громким развлечением. Потом мы вернулись на наш эсминец и направились туда, где несколько кораблей вели артиллерийский обстрел немецких позиций».

Когда эсминец был готов возвращаться, Черчилль сказал адмиралу Виану: «Если уж мы так близко, почему бы нам самим не ударить по ним перед тем, как уйти домой?»

«Запросто», – ответил адмирал, и через несколько мгновений все его пушки открыли огонь по побережью. «Мы были вполне в зоне достижимости артиллерии немцев, – позже написал Черчилль, – и сразу же после залпа Виан дал команду эсминцу разворачиваться и уходить на полной скорости. Вскоре мы были вне опасности. Я впервые оказался на борту военного судна, которое вело огонь «в сердцах», если можно так выразиться. Я был восхищен азартностью адмирала».

Три часа обратного пути до Плимута Черчилль проспал. В Лондоне стало известно, что уже 13 000 немецких солдат захвачено в плен. Однако вечером, когда он ужинал с Клементиной и Мэри, пришел капитан Пим и сообщил о приближении самолетов-снарядов. Всего за вечер через Ла-Манш их было запущено 27. Четыре достигли Лондона. Погибли два человека. Черчилль и начальники штабов решили снять часть самолетов, задействованных в Нормандии, чтобы разбомбить пусковые установки, которых к 14 июня было обнаружено 67. Но погодные условия в районе Кале помешали проведению атаки. В следующую ночь в районе Лондона взорвались 50 летающих снарядов. Один из личных секретарей Черчилля Кристофер Доддс вышел на улицу. «ПМ, – позже написал он, – уже был на улице, чтобы видеть все своими глазами. Вот пример энергичности ПМ и (просто волосы дыбом!) его пренебрежения своей безопасностью». Черчилль в телеграмме Сталину прокомментировал это так: «У нас выдалась шумная ночь».

18 июня 63 военнослужащих и 58 гражданских лиц погибли от самолета-снаряда, попавшего в Гвардейскую часовню во время утренней службы. Вечером, на штабном совещании, и на следующий вечер, на специально созванном комитете военного кабинета, Черчилль с советниками обсуждали меры, необходимые для предотвращения паники среди мирных жителей. «Он был великолепен, – вспоминал первый морской лорд адмирал Каннингем. – Он сказал, что населению нужно твердо заявить: их страдания – это часть битвы за Францию, и они должны быть горды, что разделяют опасности, которым подвергаются солдаты». На совещании была также достигнута договоренность не включать на полную громкость сирены воздушной тревоги во время очередных налетов. «Премьер-министр сказал, что людям нужно спать, – записал Каннингем. – В любом случае утром ты проснешься либо хорошо отдохнувшим, либо в мире ином!»

В Нормандии уже высадилось более полумиллиона войск союзников. Но немцы продолжали удерживать Кан. В Лондоне за неделю погибло 525 гражданских лиц. Шли почти непрерывные совещания, каким образом наиболее эффективно противодействовать этим обстрелам. Из 700 самолетов-снарядов, выпущенных немцами за неделю, 200 были сбиты – часть зенитной артиллерией, часть истребителями. Чтобы избежать опасности, так сказать, наложения одного способа на другой, Черчилль предложил, чтобы днем работали истребители, а ночью – зенитная артиллерия. Новое оружие немцев представляло собой постоянную опасность. 20 июня, диктуя телеграмму Рузвельту о послевоенной англо-американской политике по нефти, Черчилль прервался на полуслове и продиктовал: «В данный момент к нашему зданию приближается летающий снаряд». Он продолжил диктовку, а потом добавил: «Снаряд упал далеко».