Мартин Гилберт - Черчилль. Биография

Между британцами и американцами развернулись ожесточенные споры по поводу зоны военных действий в Италии. Из армии Александера собирались забрать четыре французские и две американские дивизии. Они должны были участвовать в десанте на юг Франции 15 августа. 15 июня британский комитет объединенного планирования на основании перехвата секретных донесений немецкого командования сообщил начальникам штабов, что операция на юге Франции будет менее эффективна, чем десант в Адриатике с последующим продвижением на север Югославии. На штабном совещании 22 июня Черчилль поддержал эту мысль. Он сказал начальникам штабов, что, на основании секретной информации о собственных планах Германии, для отвлечения сил из Нормандии морской десант в Адриатике в районе Триеста окажется более эффективным, чем высадка на юге Франции. Из дешифрованных сообщений было понятно, что немцы не будут защищать юг Франции во что бы то ни стало, но проход между Италией и Австрией будут оборонять любой ценой и ради этого направлять туда все больше и больше войск, чтобы предотвратить прорыв союзников с юга.

Александер стремился продолжить наступление на север Италии. Генерал Мэйтланд Уилсон, командующий британскими войсками на Ближнем Востоке, был очень заинтересован провести десантную операцию на севере Адриатики и нанести удар на восток, сначала в направлении Загреба, а потом – Австрии и Дуная. Черчилль и британские начальники штабов призывали Рузвельта провести десантную операцию в Адриатике. 28 июня они получили подтверждение своей позиции из перехваченного сообщения немцев, отправленного ночью и дешифрованного в Блетчли уже утром. Это была директива Гитлера, в которой он требовал любой ценой удержать Апеннины. «У нас появилась бесценная информация, – записал в дневнике Брук, – доказывающая, что Гитлер придает особую важность северу Италии». Брук, Портал и Каннингем в этот же день направили телеграмму американскому Комитету начальников штабов. В ней говорилось: «Будет большой стратегической ошибкой не воспользоваться возможностью продолжать давление на немецкие войска, находящиеся в Италии, и тем самым втягивать все больше их резервов на этот фронт».

В этот же день Черчилль также отправил телеграмму Рузвельту, в которой напоминал, о чем он «говорил в Тегеране насчет Истрии», а кроме этого копии дешифрованных немецких сообщений. Но на следующий день Рузвельт отверг план по Адриатике, сообщив Черчиллю, что «из чисто политических соображений» он не может допустить даже малейшего ослабления в Нормандии. Он просто «не переживет, если в Соединенных Штатах станет известно, что очень большие силы перебрасываются на Балканы». Черчилль поспешил уточнить, что новый план не имеет никакого отношения к Балканам. «На Тегеранской конференции, – написал он, – вы обратили мое внимание на возможность продвижения на восток после поражения Италии, и конкретно упомянули Истрию. Никто из участников этого обсуждения не думал о продвижении армий на Балканы, но Истрия и итальянский Триест – стратегически и политически важные позиции, которые, как вы сами хорошо видите, могут вызвать широкую реакцию, особенно сейчас, после наступления русских».

Рузвельт предложил обсудить вопрос со Сталиным. Черчилль был против. Он указал, что Сталин предпочтет, чтобы британские и американские войска продолжали воевать во Франции, а в результате «Восточная, Центральная и Южная Европа сами естественным путем упадут к нему в руки».

Черчилль решил лично встретиться с Рузвельтом, чтобы изложить адриатический план. 30 июня он распорядился подготовить амфибию и «Ланкастер» для полета через Атлантику. Но Рузвельт решил по-своему: высадка в Южной Франции состоится. Тем самым армия Александера в Италии неизбежно должна была быть сокращена. «Что я могу сделать, господин президент, – телеграфировал ему Черчилль 1 июля, – если ваш Комитет начальников штабов настаивает на том, чтобы отменить наступательную операцию в Италии со всеми ее ослепительными возможностями, и тем самым освободить Гитлера от всех его забот о долине По, рассчитывая, что это через несколько месяцев принесет эффективную пользу Эйзенхауэру далеко на севере? Уверен, – добавил Черчилль, – если бы мы встретились, как я неоднократно предлагал, то обязательно пришли бы к удовлетворительному соглашению».

Рузвельт не изменил свою точку зрения. Черчилль, британские начальники штабов и два главнокомандующих войсками в Средиземноморье вынуждены были отказаться от своего стратегического плана. Александеру не позволили воспользоваться слабостью немцев и открывавшейся возможностью. Так возникло охлаждение в англо-американских отношениях военного времени.

К 28 июня количество погибших в союзных войсках с начала операции в Нормандии составило 7704 человека, из них 4868 американцев, 2443 британца и 393 канадца. Немецкие самолеты-снаряды продолжали наносить тяжелый урон Лондону. За первые шестнадцать дней обстрелов погибло 1935 гражданских лиц. 30 июня Черчилль с женой провели день на позициях зенитной артиллерии, чьей задачей было сбивать эти снаряды. Секретарша Элизабет Лейтон записала: «Это было очень забавно: господин и госпожа сидят в пшеничном поле, со всех сторон щелкают камеры, а кругом бегают встревоженные генералы».

На следующий день Черчилль узнал, что советские войска, продолжающие наступление на всех фронтах, в одном сражении за Бобруйск убили 16 000 и захватили в плен 18 000 немцев. «Подходящий момент, – написал он Сталину, – сказать, какое глубокое впечатление производит на нас могучее наступление русских. Вы, набрав ход, сотрете в порошок немецкие армии, стоящие между вами и Варшавой, а впоследствии и между Берлином». Кроме того, Черчилль сообщил, что в Нормандии уже задействовано три четверти миллиона человек и взято в плен 50 000 немцев. «Враг истекает кровью одновременно на всех фронтах, и я согласен с вами, что так должно продолжаться до самого конца».

6 июля количество погибших от самолетов-снарядов достигло 2752 человек. В этот день Черчилль в палате общин назвал это оружие «поистине оружием массового поражения». Вечером, из опасения новых обстрелов, штабное совещание проходило в подземном убежище. «Никто не сомневался, что ПМ не в настроении что-либо обсуждать, – записал Эндрю Каннингем в дневнике. – Усталость и слишком много алкоголя». Иден, присутствовавший на совещании, назвал вечер «прискорбным». Когда же Черчилль принялся критиковать Монтгомери, заметив при этом, что и Эйзенхауэр называл его «сверхосторожным», Брук даже разозлился. По завершении совещания Черчилль поднялся наверх для ночной диктовки. «ПМ в расслабленном настроении и довольно болтлив для себя, – записала Мариан Холмс. – Масса работы. Ушел спать в 3:40 утра».