Дэвид Бекхэм - Моя команда

Эта победа, потом хороший ночной сон, приятная разминка утром — и вот я внезапно почувствовал, что начинаю приходить в себя после того удаления с поля и всего, что за ним последовало. Разумеется, это еще вовсе не означало, что всем прочим людям тоже больше не было дела до меня. Нет, только к лету 2002 года я, наконец, смог навсегда оставить позади то, что случилось в Сент-Этьенне. Но сейчас, хорошо отыграв против «Интера» — и с футболкой Симеоне на заднем сиденье автомобиля, — я в эту предобеденную пору мчал по автостраде М6, не думая ни о чем на свете. Через парочку часов мне предстояло быть с будущей мамой моего первенца.

Помню, как я что-то жевал в придорожном баре «У льва», когда прозвучал звонок по телефону. Я чуть не подавился.

— Дэвид? Это Виктория. Доктор говорит, что я должна отправиться в больницу и сегодня вечером родить ребенка.

В течение моей футбольной карьеры со мною случалась куча самых разных вещей, которые имеют шанс испытать на себе не так уж много людей. В то же время каждому отцу знакомы чувства, нахлынувшие на меня в то мгновение, когда Виктория сообщила мне о том, что вскоре ждало ее и меня. Волнение, восторг, страх и ощущение счастья — все то, что сопутствовало самому важному событию в моей жизни, которому предстояло произойти, — свело у меня живот и вызвало ощущение, близкое к тошноте. Я выбросил остаток плитки шоколада, подождал, пока меня перестанет шатать, и крепко вцепился в рулевое колесо. Правда, теперь я не мог ехать в Лондон настолько быстро, как мне бы того хотелось.

Когда я добрался до дома родителей Виктории в Гофс-Оук, она лежала в ванне. Боли превратились в нечто другое. Она знала, что это означает. Моя дорогая девочка подняла на меня взгляд:

— Дэвид, я и вправду нервничаю.

Ты — не первая и не единственная. Я не знал, что сказать. Мы захватили с собою все, что давно лежало наготове, и отправились в лондонскую больницу под названием «Портленд». Виктория собиралась сознательно и добровольно пойти на вовсе не обязательное в ее случае кесарево сечение: доктор решил, что это самый безопасный вариант как для нее, так и для ребенка. Все произошло очень быстро. У нас едва хватило времени поставить сумку Виктории в ее палате, как нас уже завели в маленькое помещение около операционной, где Виктории уже успели поставить капельницу и сделать перидуральную анестезию. Думаю, это были самые напряженные несколько минут из всей процедуры родов. Потом возникла небольшая суета по поводу того, чтобы непременно одеть меня во что-нибудь казенное. Закончилось это дело тем, что я облачился в пару синих больничных брюк, которые были по крайней мере на пять размеров больше, чем нужно. Пожалуй, в любом случае было правильнее волноваться и хихикать над этим, чем слишком сильно задумываться о том, что ждало нас по другую сторону массивных двойных дверей.

Викторию привезли на каталке и затем переложили на кровать, стоявшую в операционной. Я сопровождал ее до конца. Потом пожал ей руку и сказал, что люблю ее.

— Что со мной происходит? — спросила она у меня. — Ты ведь знаешь, я сама ничего не чувствую.

И это было хорошо, потому что к тому времени ей уже сделали разрез. Я никогда раньше не был в столь необычном, чуждом и почти потустороннем помещении, среди медицинского оборудования и хирургов в халатах, но пробовал отвлечься от всего этого и сосредоточиться только на Виктории. Она посмотрела на меня:

— Послушай, я ужасно хочу есть. Как ты думаешь, тебе удастся достать мне сейчас хотя бы маленький кусочек копченого лосося?

На протяжении всей беременности у нее был волчий аппетит, причем в первую очередь на всяческие морепродукты, и я уверен, что именно по этой причине Бруклин всегда предпочитает рыбу говядине, баранине и прочему мясу. Но я никак не ожидал от нее проявления такой тяги к еде именно в данный момент. Мне оставалось только ждать и наблюдать. Я лишь чувствовал, как сердце ухает у меня в груди. Зато наша молодая мама вдруг почувствовала голод. И буквально в следующее мгновение наш ребенок был уже с нами — медсестра подняла его вверх и показала всем. Я сразу же смог увидеть его, а вот Виктория сначала не могла. Поскольку это было кесарево сечение, медики должны были уложить Бруклина на специальный стол и вставить ему в рот и нос трубки, чтобы прочистить малышу дыхательные пути. Медсестра завернула его в полотенце туго, как только могла, и передала мне. Поскольку Виктории в этот момент еще накладывали швы, именно я первым получил возможность подержать новорожденного. Знаю, что это прозвучит эгоистично, но это была для меня такая удача и такое удивительное чувство! До сих пор я испытал его уже дважды, и ничто в моей жизни — ни на футбольном поле, ни где-нибудь еще — даже не приближается по силе чувств к тому переживанию, к тому трепету и благоговению, которые накатывают на тебя, когда ты в первый раз держишь на руках своего сына. Я сделал несколько шагов и перенес Бруклина к его маме, потом положил головку малыша на подушку рядом с нею и залюбовался двумя самыми драгоценными для меня людьми, которые выглядели такими похожими и такими красивыми. Эта картина навсегда останется в моем воображении.

Мне всегда хотелось иметь детей. Возможно, это желание возникло у меня в связи с тем, что в нашем доме была младшая сестренка, поначалу совсем маленькая. А может быть, я просто приобрел эти отцовские чувства от своих родителей, от мамы и папы, не знаю. Помню, еще только придя в команду «Юнайтед», я испытывал чувство ревности к старшим игрокам в те нередкие на протяжении сезона дни, когда они могли привести своих детей на тренировки, а малышня имела возможность сидеть у боковой линии и наблюдать за игрой своих папочек. Мне тоже до чертиков хотелось этого. И, буду тут честен, я всегда жаждал иметь сына. А на самом деле даже двух сыновей — ведь как бы я ни любил Джоан, но я знаю — и она тоже знает, поскольку мы иногда разговариваем на эту тему и вместе смеемся, — что мне всегда хотелось иметь еще и младшего братика тоже. И в тот день в «Портленде», пристально глядя на Викторию, уткнувшуюся носом в нашего новорожденного сына, я знал: что бы в дальнейшем ни случилось в моей жизни, я счастлив, ибо мне дарован ребенок.

Помню, как Виктория повернулась ко мне, пока я качал Бруклина на руках, и произнесла:

— Что бы ты ни делал, что бы ни произошло, пожалуйста, не покидай его.

В последнее время нам не раз угрожали — это началось еще с лета и снова повторялось, в том числе непосредственно перед рождением Бруклина. Мы обговорили все заранее, продумав, как обеспечить нашу безопасность, так что теперь я пошел вместе с медсестрой, когда та взяла Бруклина, чтобы выкупать его, привести в порядок и подготовить к дальнейшему, хотя для этого пришлось оставить Викторию одну. Буквально все наши родственники собрались в тот вечер в больнице. Нас словно бы укутали и защитили те люди, которых мы больше всего любили. Потом я остался в палате на ночь. Здесь не было еще одной кровати; Виктория лежала на больничной койке, потому что к ней после операции все еще были подсоединены разные трубки и мониторы, а Бруклин безмятежно спал в своей специальной кроватке. Я дремал на полу, использовав в качестве подушки свернутое полотенце и прижав голову к двери таким образом, чтобы ее нельзя было открыть. Возможно, мы нервничали излишне, но никогда не знаешь, чего ждать. В любом случае я был безмерно счастлив: здесь, в этой маленькой палате находились только я, Виктория и Бруклин, мы пробудем вместе до самого утра, я слышу их дыхание и охраняю их сон.