Ава Харрисон - Трансфер (ЛП)

Она мирно лежит в моих руках, и, на мгновение, у меня в груди замирает сердце.

Все должно быть не так. Это она должна укачивать меня, успокаивая, а не наоборот. Это она должна проявлять материнскую заботу.

Чувствую усталость к тому времени, когда возвращаюсь в свою квартиру. В моем теле болит каждый мускул. Направляюсь в гостиную, располагаюсь на мягком белом диване, который примыкает к стене. Это была наша первая совместная покупка, когда мы стали жить вместе два года назад, и по сей день, он предоставляет собой убежище после моих визитов к маме. Откидываюсь назад и закрываю свои усталые глаза. Они горят от всех слез, пролитых за последнюю неделю. Как наждачная бумага, шлифующая древесину, они напоминают мне обо всех дефектах, которые мне нужно сгладить.

— Как все прошло у твоей мамы? — спрашивает Сидни, неторопливо перемещаясь по гостиной.

— Не очень хорошо, — я выдыхаю со стоном, запускаю руки в свои волосы и тяну назад.

— Что происходит?

— Она больна, — опускаю руки на колени.

Сидни знает, что это означает. Сегодня это головокружение, на прошлой неделе это была язва желудка, а неделю до того — тромб. Я с трудом глотаю, и знакомая тревога начинает свой путь в мою кровь.

— У нее реакция после приема инсулина. Он сделал ее слабой и вялой.

Нас окружает тишина, пока она анализирует все, что я ей говорю. Мой пустой желудок урчит. Сидни в недоумении смотрит на мое лицо.

— Инсулин? Препарат от сахарного диабета? С каких пор у нее сахарный диабет?

— Ты знаешь, как это бывает. Такой диагноз у нее уже несколько недель, но это не реально, это же очевидно. Как и все остальное, что происходит в ее голове.

Это печальная истина, но так было всегда, сколько я помню. Ни один врач не находил ничего плохого. Они только веселились над ее очередным ложным диагнозом. И это разбивало мое сердце, я хотела бы помочь ей, но не знаю, что делать. Самое страшное заключается в том, что каждый день после смерти Ричарда, я понимаю ее все больше и больше, поскольку мои собственные страхи пугают меня все сильнее.

— Как такое может быть?

— С необходимым количеством денег и жалобами врач диагностирует ей что угодно. Возможно, были жалобы на уровень сахара, для нее он показался слишком высоким, и врач выписал ей прием инсулина. После это препарата она чувствует себя «больной», и начинается ужасный замкнутый круг.

— Что ты будешь делать?

Я долго смотрю на подругу, морщу лоб и чувствую боль за то, какой я нашла сегодня свою маму.

— Думаю, все, что я могу сделать, это быть рядом и заботиться о ней.

Ее щеки дрогнули, и на лице отразилось беспокойство.

— Мне очень жаль.

— Это не твоя печаль.

Она посылает мне натянутую улыбку и садится рядом на диване.

— Я знаю, что это не моя печаль, но я волнуюсь за тебя, потому что твоя боль — моя боль.

— Ты не представляешь, как много это для меня значит. Я знаю, что со мной нелегко...

— Ева...

Я поднимаю руку.

— Нет, Сид, дай мне закончить. У меня никогда не было друзей. В школе, даже в колледже, у меня не было на это времени. Я всегда старалась быть рядом с мамой, и это не очень хорошо сказывалось на моих отношениях со сверстниками. Конечно, у меня были друзья, но, в конце концов, им надоедало, что я никуда не хожу или отменяю приглашения. Но тебе все равно, что я могу пропадать часами, чтобы проверить маму, или, что порой я становлюсь замкнутой, или ухожу от всех, и я благодарю тебя за это. Я знаю, что быть моим другом нелегко, но я благодарю тебя за то, что ты постоянно миришься со всеми моими тараканами.

Сидни придвигается ближе и тянет меня в объятия. Ее объятия — это тепло и покой. Я подаюсь вперед, опускаю плечи, и пусть на мгновение накопившееся напряжение растворяется в дружеских объятиях.

— Это не улица с односторонним движением, детка. Ты тоже много с чем миришься.

Я отстраняюсь и смотрю в ее глаза. Она ухмыляется:

— Ты помогаешь мне выбрать наряды для свиданий, и ты помогаешь мне с моими бесконечными, безумными диетами, — она смеется, снимая напряжение, повисшее в воздухе.

— Да, практически, то же самое, — и начинаю хихикать, присоединяясь к ней.

Вместе мы смеемся до тех пор, пока она не застывает, и каждый мускул на ее лице напрягается, она становится очень серьезной.

— Я люблю тебя, подруга. Несмотря ни на что, — говорит она со слезами на глазах. — И даже после всего того, что с тобой происходит, для меня ты все равно самый сильный человек, которого я знаю.

— Я не знала этого.

— И я не знаю никого, кто в свои двадцать четыре года постоянно заботится о своей матери. Даже если она не всегда нуждается в тебе, я знаю, что ты переживаешь за ее здоровье. И каждый день, независимо от того, как бы плохо не прошел твой день, ты делаешь для нее все, что можешь, ты всегда рядом, если она нуждается в тебе.

— Спасибо.

Ее слова действуют как бальзам. Они как волшебный эликсир, который чинит мою беспокойную душу.

Даже если это только временно, я принимаю это чувство.

Меня не покидает запах. Единственный в своем роде, но неописуемый одновременно.

Медный.

Сладкий.

Острый.

Он просачивается к нам в дом, как туман в пасмурный день.

Обволакивает меня. Наполняет мои ноздри.

Я задыхаюсь от страха .

— Нет!

Мое тело словно скованно цепями, пока крик вылетает из моего рта. Пространство вокруг меня сужается. Страх, абсолютный и очевидный, пульсирует по моим венам, пытаясь вырваться за пределы моего разума, и мои глаза резко открываются. Вбегает полуодетая Сидни. Дверь с грохотом ударяется о стену, заставляя комнату вибрировать.

— Ты в порядке? Я только на минутку тебя оставила.

Я в порядке? Я в порядке?

Её слова эхом разлетаются по всему пространству. Отскакивают от стен. Проникают в мой мозг.

Но они не имеют никакого смысла. Ничто не имеет смысла. Единственное, что я понимаю, это ощущение крови, которая покрывает мою кожу.

Кровь.

В панике мои глаза мечутся по комнате, как взбесившееся животное, я пытаюсь содрать с себя одежду.

— Сними это! Сними это!

— Снять что? — подруга в недоумении наблюдает, как я скребу руками по своему телу, отчаянно пытаясь его очистить.

— Она везде! Разве ты не видишь?

Я чувствую это. Ощущаю вкус. Она везде. Она управляет мной.

— Что я должна видеть? Я ничего не вижу.

— Кровь! Кровь повсюду!

Мой пронзительный крик эхом отражается через всю комнату, Сидни щелкает выключателем, и комнату заливает свет, попутно ослепляя меня. Крови нет. Мои глаза привыкают к свету, я скидываю одеяло. Там тоже ничего нет.