Ада Самарка - Игры без чести

Денег взять было совершенно негде. Раз в месяц мама Павла давала им пятьсот гривен из своей ветеранской пенсии. Этого хватало на хлеб, сахар, молоко, крупы и макароны. Все остальные продукты брались у Любиных родителей. Жили они неподалеку, в городе Мена на север от Киева. Родители были еще молодые и работящие, очень любили и Любу, и Павла, и Алиночку. Ездить к ним было накладно, зато там, в просторном светлом доме, она снова чувствовала себя маленькой девочкой, могла отоспаться вволю, могла есть до отвалу, никто ее ни в чем не упрекал, малышкой занимались круглые сутки, и чувствовала Люба себя там почти как принцесса, пусть даже по двору бегали куры. Но через несколько дней тоска по Павлу уже омрачала любую радость, и, отдохнувшая, полная сил, она неслась домой, с каждым километром ощущая себя коровушкой, возвращающейся с пастбища, — душа нестерпимо полнилась любовью, как вымя молоком.

Родители снабжали их овощами, домашними консервами, вареньем, мясом домашней засолки или свежим, если кололи свинью. Припасы привозили раз в два-три месяца. Отцовская машина ездила плохо. На крышу грузили мешки с картошкой и капустой, в багажник — все остальное. Летом виделись чаще, ведь было много помидоров, перца, фруктов. Живых денег давали редко, простодушно считая, что это прерогатива мужчины и что Павел со своими задачами справляется успешно. А Любе совершенно не хотелось открывать истинную картину, ведь сама она была жизнью вполне довольна, временные трудности должны вот-вот кончиться, и то, как она мирится с ними сейчас, есть проекция ее чувств к мужу, вся сокровенная суть их отношений, и тут уж стыдиться нечего! Она обожала его. Это даже не то слово — пусть он будет тысячи раз не прав, пусть обижает ее иногда, но он — ее мужчина, он ее все. Это на всю жизнь. Это за пределами его глупых придирок. Потому что самое главное — это то, что они вместе, и даже если он в силу своей импульсивности, молодости и недальновидности не осознает до конца, как важно то, что они вместе… зато она, она-то знает, она сильная, потому что любит, и ее любви вполне хватит для создания идиллии.

И хотя Павлу не нравилось, что она без дела подходит к нему, когда он работает (а работал он все время, по шестнадцать часов в день!), Люба иногда не могла сдержаться и становилась у мужа за спиной, осторожно обнимала его за плечи, утыкалась носом в его затылок, и, если он никак не реагировал (не отгонял), затаив дыхание, спрашивала:

— Ты меня любишь?

— Конечно, — отвечал он иногда.

И это было важнее любых денег, важнее любых шаблонных составляющих счастливой семьи, Люба была готова летать после этих слов. Волшебства хватало надолго. Когда он ни с того ни с сего обижал ее, Люба горько плакала и иногда, поздно ночью, мирясь на диване, он говорил ей: «Ты пойми, я же мужик, я не умею говорить комплиментов…» — и она понимала, все сразу понимала и продолжала его любить и жалеть.

Гром грянул через десять дней после знакомства со Славой. В дверь долго и настойчиво звонили. Наученная Павлом, Люба сидела тихо-тихо и держала малышку на руках, не позволяя ей бегать и топать. Потом в дверь стучали. А потом Люба все-таки открыла, а там тут же пошли снимать показания счетчика, дали ей что-то на подпись и отключили электричество, сунув квитанцию с суммой в 2300 гривен. Павел не платил за свет пару лет, были у него какие-то веские причины и серьезная на то аргументация.

Валерия сдалась всего через месяц осады.

Он преследовал ее. Сидел в машине, когда ровно в половину десятого рябая курочка, осторожно пятясь, выкатывала коляску на прогулку. Близоруко щурясь, она озиралась по сторонам и, завидев его, будто каменела. Ее лицо становилось отрешенным, движения какими-то скованными. Пару раз он выходил помогать, но Валерия была настроена воинственно, объяснив, что ей неприятно видеть его тут, что ей не нужна его помощь. А Славка испытывал удивительный подъем чувств, радость и залихватский задор, ему стало очень интересно жить. Занимая боевую позицию у парадного, он чуть не пел, ездил по Южному мосту как на работу и иногда, завидев ее розовую восемнадцатиэтажную «свечку», такую новую и уже такую страшную, как и весь этот несуразный бетонный, обдуваемый ветрами массив, начинал смеяться. Он парковался либо возле въезда во двор, либо за детской площадкой и был так счастлив, что сводило скулы. Жизнь била в лицо, как холодный воздух на высоте трех тысяч метров, когда летишь с нераскрытым парашютом.

В каком-то романе, по мнению Валерии, очень глубокомысленном, звучала мысль, что к человеку можно одновременно испытывать влечение и дикую ненависть. Про первое Валерия почти не догадывалась, она даже желала ему смерти в какой-то момент.

Конечно, в первую очередь она поделилась своими страхами с мужем. Гена, если честно, как-то с трудом верил, что какой-то маньяк следит за его женой. То есть он ее любил и все такое, но версия с черным джипом и красной приплюснутой спортивной машиной казалась настолько абсурдной, что Валерию, встревоженную и задумчивую, становилось почти жалко.

— Зая, тут что-то другое… ты пыталась заговорить с ним?

— Нет, конечно, нет, еще чего!

Просто то, как он смотрит на нее каждый день! Разве этого мало?

Маринка, уже успевшая смотаться на неделю в Хорватию, была как всегда резка и непредсказуема и посеяла в ее душе новую тревожную мысль: «А что, если им нужен ребенок? Знаешь, сколько сейчас стоят детские почки!» — страшно выпучив глаза, сказала она. Валерия ощутила, как внутри все сжалось, подтянулось, прилипая к ребрам и образовав в груди холодную пустоту: «Господи, какой кошмар!»

В этот вечер Валерия даже плакала. Генка никак не мог прийти на работу позже. Он работал ужасно тяжело, на износ, не брал ни одного больничного, ему нужно было быть в торговом зале ровно в восемь утра, не позже. А плюс еще летучки, совещания, все это происходило в нерабочее время. Но он уже был старшим менеджером, еще немного — и станет супервизором, а это совсем другие деньги, другие условия.

— Мне страшно, понимаешь… мне стало страшно… — всхлипывала Валерия, — я совсем одна дома, я боюсь заходить в лифт, боюсь открывать дверь…

Гена ничего вразумительного посоветовать не мог. Но настоял на покупке домофона. Мама была не против, ей нравилось жить в ногу со временем, и домофон с небольшим сине-белым экранчиком казался ей вполне разумной покупкой. Валерии на пару дней полегчало.

Маринка, к сожалению, не могла подойти к дому подруги так рано, чтобы воочию убедиться в слежке. Ее муж, бизнесмен, любил поспать и в офис приезжал к одиннадцати, так что просыпались у них дома все, включая детей, довольно поздно. Валерия, несмотря на ее горячие расспросы и участившиеся звонки, мыслями по поводу всей этой истории делилась неохотно. Однажды, правда, когда Славка вдруг вышел из машины и пошел к ней уверенным быстрым шагом, неся в вытянутой руке букет из двадцати пяти бордовых роз, огромных просто, Валерию парализовал настоящий животный страх. Разбудив ребенка, беспомощно озираясь по сторонам, она завопила: «Уйди! Не приближайся ко мне!!!» Славка тем не менее подошел, положил цветы на коляску, улыбнулся, пронзительно и тепло заглянув ей в глаза, и, взмахнув полой светлого плаща, не оборачиваясь, зашагал к машине и, мягко вырулив со двора, тут же уехал. Говорят, возить цветы на коляске дурная примета, поэтому розы Валерия положила в продуктовую корзину. Стебли оказались такими длинными, что торчали с обеих сторон. Идя к Маринкиному дому, она ощущала себя законченной идиоткой, на нее оборачивались.