Элейн Гудж - Нет худа без добра

Лицо Грейс горело. Она посмотрела на Джека, ожидая от него сочувствующего взгляда, но натолкнулась на холодный оценивающий взгляд его синих глаз.

"Почему ты ведешь разговор об Уине?" – прочла она в этом взгляде.

"Как ты смеешь? – мысленно бросила она ему в ответ. – Как ты смеешь, когда у тебя не хватает духу сделать мне предложение?"

И тут она услышала, как бы со стороны, собственный голос:

– Ты прекрасно знаешь, зачем понадобилась Уину эта собака и как я отношусь к этому!

– Нет, не знаю, – ответила мать, театрально понизив голос.

Грейс увидела возможность, которую искала, и ухватилась за нее.

– Мама, я знаю, ты сердишься на меня из-за книги. Почему не сказать об этом прямо?

– Я… Грейс, ты действительно забыла о том, что такое хорошие манеры?

Теперь Корделия говорила шепотом, но жестко и сурово, поглядывая в замешательстве на Джека и Лилу.

– А делала ли я вообще что-нибудь правильно по твоим меркам? – спросила Грейс.

У нее горели щеки, как будто кто-то ударил ее по лицу. И в то же время Грейс сознавала, что больнее всего будет именно матери, когда она узнает горькую правду об отце.

– Оставь этот тон, – резко произнесла мать.

– Мама, пожалуйста! – Грейс почувствовала, что слезы подступают к глазам, а в горле появился сладкий, жгучий привкус вина, которое она пила за столом. – Мы должны поговорить об этом.

Начни с той ночи, подумала она, когда был убит Нед Эмори. Тогда сможешь рассказать, почему отец рисковал жизнью, чтобы защитить Маргарет.

Мать с трудом заговорила снова:

– Если ты не испытываешь неловкости перед своими гостями… Могу представить, что они думают, когда видят, как ты себя ведешь.

– На меня можно не обращать внимания, – бесстрастно произнесла Лила.

Джек промолчал, но под столом снова подбадривающе сжал колено Грейс.

Грейс хотела продолжать, но не могла. Потом, когда они останутся одни. Недопустимость публичных сцен – это как правило личной гигиены. Грейс не могла этого забыть, даже если бы очень захотела.

– Хорошо, мама, поговорим попозже, – согласилась она с горьким ощущением поражения.

До конца ужина она сидела и слушала Лилу и Джека. В основном говорил Джек – очень непринужденно, как будто ничего не случилось. Джеку удалось вызвать мать на разговор о ее саде и даже заставить пару раз засмеяться. Только когда они закончили ужин – Грейс почти не притронулась к еде – и вышли на улицу, где морозный воздух обжег ей лицо, Грейс снова обрела дар речи.

Она схватила мать за руку:

– Пойдем ко мне домой. Только мы вдвоем.

Грейс бросила на Джека взгляд, который тот сразу понял.

– Думаю, мне пора удалиться. – Он легонько поцеловал ее в губы, потом более почтительно приложился к щеке ее матери и остановил проезжавшее мимо такси. – Доброй ночи, дамы.

– Дорогая, неужели это не может подождать до завтра? После такого перелета мне нужно поспать.

Мать действительно выглядит измученной, подумала Грейс, но продолжала настаивать на своем:

– Это не займет много времени.

Вернувшись домой, Грейс дождалась, пока мать сядет в гостиной, и сразу же достала из ящика стола пачку ксерокопированных бумаг – письма, копии которых она сделала после ухода Нолы. Она чувствовала, что ее начинает тошнить, но сознавала, что если не сделает этого сейчас, вряд ли у нее когда-нибудь хватит духу решиться.

– Мама, пожалуйста, не надо ненавидеть меня за это. – Грейс вложила письма в маленькие белые руки матери. Та сидела на диване прямо, не сняв даже своего превосходного шерстяного пальто, от которого исходил слабый запах камфары и сирени. – Что бы ты ни думала обо мне, делаю это не потому, что злопамятна.

Корделия растерянно взглянула на листки, и Грейс поняла, что у матери нет с собой очков для чтения и она, вероятно, не сможет разобрать ни слова.

– Что это? – надменно спросила мать. – Грейс, тебе не нужно засыпать меня так называемыми доказательствами. Я не выжила из ума; во всяком случае, пока не выжила. Ладно, – продолжала она, – что случилось, то случилось. Ты это хочешь услышать? Да, твой отец вступил в схватку с Недом Эмори, может быть, он был даже косвенно виновен в том, что курок был спущен. Но зачем трясти наше семейное белье на виду у всех? Это никого не касается, кроме нас.

– Мама… – начала Грейс и остановилась. Мучительная тошнота, казалось, заполняет ее изнутри, поднимаясь вверх мощной волной. Еле слышно она вымолвила: – Это не все.

– Нет, это все! Твой отец ничего не скрывал от меня. В отличие от тебя.

Грейс вдруг с болью поняла, что матери и в голову не могло прийти подозревать отца и Маргарет.

Она опустилась на колени перед Корделией, взяла в свои ладони ее мягкие, прохладные, как шелк, руки с блестящими розовыми ноготками.

– Мама, послушай, отец мог сказать или не сказать тебе – это неважно. Я знаю, он любил нас… Он…

– Грейс, что ты хочешь сказать?

– Отец и Маргарет… – Грейс опять умолкла. – Мама, Нола Эмори – их дочь. – Она положила руку на письма, лежавшие у Корделии на коленях. – Здесь все сказано. Самим отцом. В каждом письме, написанном им Маргарет.

Лицо Корделии стало такого же цвета, как листки бумаги, которые она стряхивала с колен, словно они могли запачкать одежду. Она задрожала, и внезапно Грейс стало страшно за нее.

Но когда Корделия заговорила, ее голос был тверд и резок:

– Мерзкая девчонка!

Глаза ее сверкали, как осколки разбитого стекла.

– Мама, это правда. Прочти.

Скрепленные вместе бумаги упали на изящную темно-синюю туфельку-лодочку Корделии. Грейс подняла их и снова положила на колени матери.

– Зачем ты это делаешь?

Лицо матери внезапно осунулось, она говорила прерывистым шепотом, и Грейс приходилось напрягаться, чтобы расслышать ее слова.

– Прости меня! Я знаю, какой это удар. Я сама еще не оправилась от него. Но если мы…

– Нет! Это невозможно. – Корделия плотно сжала губы, словно закрывая хранилище бесценных сокровищ. – Твой отец… Я бы знала.

– Каким образом? Ты была с ним не каждую минуту, даже не каждый день. – Слезы текли по щекам Грейс, и она не вытирала их. – О, мама, я говорю так не для того, чтобы сделать тебе больно. Но правда состоит в том, что вы с отцом жили каждый своей жизнью…

– А чего ты ожидала?! – голос матери сорвался на пронзительный крик. – Чтобы у нас была семья наподобие тех, что показывают по телевизору? Твой отец был необычным человеком. Мы были необычными…

Грейс вспомнила слова Нолы.

– Я это знаю. Но, возможно, как раз в этом и было дело – возможно, ему нужно было место, где бы он мог чувствовать себя обычным человеком. С Маргарет…

– Не смей! – Мать сжала руки. – Как ты смеешь?

– О, мама!

Грейс прижалась лбом к коленям матери, чувствуя, что их упрямая твердость каким-то образом успокаивает ее – так же действовали на нее холодные хрустальные дверные ручки в старом доме в Блессинге. Когда Грейс наконец подняла голову, чтобы посмотреть в глаза Корделии, то увидела, как отчаянно та пытается овладеть собой.