Уинифред Леннокс - Малышка Джинн

Джинни кивала, наблюдая, как Лиз готовит поверхность металла к работе. Она уже отполировала стальную поверхность до чистоты и тонкой кисточкой нанесла слой клеевых белил. Твердым, остро отточенным карандашом она переносила узор с эскиза на изделие. Затем принялась осторожно обкалывать рисунок легкими ударами граверного молоточка по кернер-игле.

— Чем острее вот эта игла и мельче точки, тем изящнее получится насечка. Когда я обколю весь контур рисунка, смою краску, мы просушим то, что сделали.

Тонкие пальцы Лиз двигались быстро и точно. В который раз Джинни удивилась — какая нежная кожа у нее на руках. Обычно у художников она грубая от соприкосновения с красками, растворителями.

— Лиз, можно вопрос не по теме?

Не поднимая голову от работы, Лиз ответила:

— Да, конечно.

— Как можно сохранить такую кожу?

— Ты о какой коже, девочка?

— Я о ваших руках.

— А, это старинный рецепт моей бабушки. Хочешь его узнать? Только не смейся. Он очень простой.

— Ну, какой же?

— Всегда досуха вытирать руки. Никогда не сушить их на воздухе.

Джинни разочарованно хмыкнула.

— Не может быть...

— А знаешь, как это трудно? Попробуй последить за собой, тогда поймешь.

— И никаких кремов?

— Нет, почему, но они одни не дали бы такого эффекта. Уверяю тебя. Опыт, милая, опыт.

Джинни наблюдала, как Лиз взяла в руки острое трехгранное зубильце с отполированными до зеркального блеска гранями и поставила его под углом к поверхности стали. Легким ударами молоточка по зубильцу она нанесла по рисунку тонкую линию.

— Видишь? Чем тоньше, тем лучше: золотая нить орнамента прочнее сцепится с поверхностью металла. Теперь мы выгнем из проволочки узор по контуру насеченной поверхности...

Джинни внимательно следила за магическими действиями Лиз. Замечательная работа!

— Лиз, что вам больше всего нравится в вашем деле?

— Восторженные глаза мужчин, которые смотрят на результат моей работы. Знаешь, когда я была молодой, они смотрели на меня такими глазами. А теперь — на мои орнаменты. — Она засмеялась. — Это шутка, Джинни. На самом деле я люблю весь путь — от замысла, рожденного в уме, до результата — украшенного оружия.

— Я в восторге от вашего «Золотого слона»...

— О, я получила за него приз на выставке. — Лиз поправила красную кепочку, в которой обычно работала. — Я благодарна тебе за то, что ты вставила то ружье в свою книгу. Ну а теперь берись-ка за работу. Вот тебе золото, вот тебе серебро...

— Мам, а когда ты была мною беременна, ты случайно не проводила слишком много времени в компании индейцев? — со смехом спросила Джинни, приехав на выходные домой. — Представляешь, Лиз Хемлин поинтересовалась, нет ли во мне индейской крови. Но поскольку я точно знаю, что нет, то, может быть, имеет смысл поискать причину в окружающей обстановке? Ведь чем-то это можно объяснить?

Джинни говорила и не смотрела на мать, разбирая папку с рисунками. Она не видела, что руки Марсии слегка задрожали.

— А почему Лиз спросила тебя об этом?

— Да вот из-за этого рисунка.

Джинни вынула лист, на котором был изображен парящий орел.

Марсия внимательно посмотрела на рисунок. Несомненно, это священная птица шаста... А вслух сказала:

— Думаю, наша земля дает тебе такие сюжеты.

— Я тоже так думаю.

— Да, кстати, Лиз довольна тобой? — спросила мать, желая увести разговор подальше от опасной темы.

— Конечно, — самоуверенно ответила Джинни.

— Она берет с тебя деньги за уроки?

— Нет. Она благодарна мне за славу. Теперь, благодаря моей книге, про нее узнают везде. Я думаю, Генри Мизерби заинтересуется ее работами. А у него большая оружейная фирма. Заказ от него был бы большой честью для Лиз. Да и для любого, кто занимается этим искусством.

— А не сделает ли он заказ тебе, девочка?

— Надеюсь. Но я жду от него другого предложения. — Она засмеялась.

— Джинн, неужели ты до сих пор хочешь выйти за него замуж?

— Да, мама. Несмотря на то, что он сейчас... женат.

Мать покачала головой. Нет, ее родное дитя не могло бы так сказать.

Это был настоящий успех. Парижские газеты пестрели фотографиями Леди Либерти, рядом с которой был снят Майкл Фадден. Он казался невероятно счастливым рядом со своей огромной женщиной. Журналисты ехидничали: «Майклу мало наслаждаться женой-королевой, он воспроизвел ее в гигантских размерах и оплодотворил семенем искусства...»

Карен хохотала.

— Подумать только, они считают, что это я!

Майкл пожимал плечами.

— Дорогуша, им виднее...

Свою победу, свой триумф Майклу Фаддену хотелось бы продлить до бесконечности, но время выставки было ограничено контрактом. Три недели истекли, и местные власти любезно предложили продлить выставку: туристский сезон, Париж заполнен народом.

— Нет, — неожиданно для всех отказался Майкл. — Моя женщина должна прожить ровно столько, сколько я отвел ей времени. Она уезжает из Парижа в Лондон. Ее там ждут.

«Скучные англичане поимеют большую американскую женщину!» — ерничала бульварная французская газетенка.

Карен ухмылялась. А Майкл разозлился.

— Эти французы невыносимы. Они все видят ниже талии.

— Майкл, но ведь ты почему-то решил сделать выставку в женщине, а не в мужчине.

— Да потому что Статуя Свободы — женщина! — начал заводиться он. — Не моя идея сделать тетку символом Америки!

— Но наверняка какого-нибудь мужчины. Прости мое невежество, но...

— Ты, стопроцентная американка, не знаешь, кто все это придумал?

— Я знаю только то, что мне надо для дела, — отмахнулась Карен.

— Так я расскажу тебе.

— Не стоит. Мне известно главное — на самом деле только женщина может быть символом свободы. Потому что она свободна в главном выборе — давать жизнь человеку или нет... И если она не хочет, то никакой мужчина не заставит ее родить. Даже если он посадит ее в клетку на весь срок беременности.

Майкл побледнел и вышел из комнаты.

Карен пожала плечами. Да что она такого сказала?

Фадден почти бежал мимо шумящей толпы по берегу Сены. Он был не в силах остановиться. Куда он бежит? Куда бежит теперь, когда сделал то, что хотел? Он проделал невероятную работу, чтобы избавиться от воспоминаний о прошлом. О той маленькой женщине, почти девочке, которая побыла в его жизни, а потом ушла из нее, исчезла с лица земли. Но из ниоткуда хватала его за горло и стискивала сердце все эти годы. Половину его жизни...

Он знал, что Элен была беременна. И хотел, чтобы она родила и осталась с ним. Но жизнь распорядилась иначе. Майкл провел рукой по подбородку и почувствовал под пальцами старый шрам. Рана на лице зажила, а ее след придавал ему особый шарм, но рана в сердце то и дело открывалась и кровоточила.