Дэвид Николс - Один день

— Бей! Бей! Бей!

Эмма бежит по коридору и видит миссис Грейнджер, которая бежит из раздевалки с таким видом, будто там пожар.

— Я пыталась их остановить, но они меня не слушают.

— Спасибо, миссис Грейнджер, я справлюсь.

— Может, позвать мистера Годалминга?

— Уверена, у меня все получится. А вы идите порепетируйте с оркестром.

— Говорила я, зря все это. — Миссис Грейнджер удаляется, прижав руку к груди. — Говорила, что ничего хорошего не выйдет.

Глубоко вдохнув, Эмма заходит в раздевалку и видит толпу из тридцати подростков в цилиндрах, кринолинах и с накладными бородами. Школьники кричат и подначивают Плута Доджера, который оседлал Оливера Твиста, упершись коленями ему в плечи, и прижимает его лицо к грязному полу.

— Что тут творится?

Викторианская толпа оборачивается.

— Снимите ее с меня, мисс, — мямлит Оливер, уткнувшись в линолеум.

— Они подрались, мисс, — говорит Самхир Чадхари, мальчик двенадцати лет. К щекам его прилеплены прямоугольные бакенбарды.

— Я вижу, Самхир, спасибо.

Эмма проталкивается через толпу и разнимает дерущихся. Соня Ричардс, худая чернокожая девочка в наряде Плута, вцепилась пальцами в светлые кудри Оливера, и Эмма берет ее за плечи и смотрит ей в глаза:

— Отпусти его, Соня. Отпусти сейчас же. Ладно?

Соня отпускает и отходит в сторону; ярость утихла, уступив место ущемленной гордости, и в глазах девочки появляются слезы.

Мартин Доусон, он же Оливер Твист, ошарашенно озирается по сторонам. Несмотря на пять футов одиннадцать дюймов роста и крепкое телосложение — он даже крупнее мистера Бамбла, — мясистый «сиротка» вот-вот расплачется.

— Она сама начала! — произносит он басом, в котором прорываются визгливые ноты, вытирая грязное лицо рукой.

— Довольно, Мартин…

— Да, Доусон, заткнись!

— Я не шучу, Соня, хватит! — Эмма стоит в центре круга и держит противников за локти, как судья на боксерском ринге. Она понимает, что для того, чтобы спасти спектакль, ей надо срочно придумать воодушевляющую речь, одну из многих с тех пор, как она поступила на эту работу.

— Посмотрите на себя! Посмотрите, какие вы красивые в этих костюмах! Взгляните на маленького Самхира с такими огромными баками! — Все смеются, и Самхир подыгрывает своей учительнице, почесывая накладные бакенбарды. — Ваши друзья и родители уже ждут, и все они хотят увидеть настоящее шоу, замечательное представление. И я надеялась, что увидят… — Сложив руки на груди, она вздыхает. — Но ведь теперь нам, наверное, придется отменить спектакль.

Она блефует, разумеется, но ее слова оказывают идеальное действие — дети начинают хором возражать.

— Но мы ничего не сделали, мисс! — возмущается Фагин.

— А кто кричал «Бей! Бей!», Родни?

— Но у нее совсем крыша поехала, мисс! — дрожащим голосом произносит Мартин Доусон.

Соня протягивает руку, чтобы до него дотянуться:

— О, Оливер, еще захотел?

Все смеются, и Эмма решает прибегнуть к методу «торжество, несмотря ни на что».

— Довольно! Вы, между прочим, труппа, а не шайка! Знаете, ведь сегодня в зале есть люди, которым кажется, что вы ни на что не способны! Они думают, что у вас ничего не получится, что для вас это слишком сложная задача. «Это же Чарлз Диккенс, Эмма! — говорили они мне. — Им это не по зубам! Они недисциплинированные дети и не смогут работать вместе, они слишком малы для „Оливера“, дай им что-нибудь попроще, попримитивнее!»

— Это кто сказал, мисс? — рычит Самхир, уже намереваясь при случае поцарапать машину обидчика.

— Неважно, кто это сказал, важно, что они думают. И знаете, может, они и правы! Может, действительно стоит все отменить? — На какое-то мгновение ей кажется, что она перестаралась, но подростки любят такие драматические моменты; толпа в шляпках и цилиндрах принимается возмущенно стонать. Даже если они раскусили ее педагогическую уловку, им нравится сама напряженность ситуации. Эмма выдерживает эффектную паузу и прибавляет: — Итак. Я с Соней и Мартином сейчас выйду, и мы поговорим, а вы пока продолжайте готовиться, а потом сядьте тихонько и повторите свои роли. А потом решим, что делать дальше. Договорились? Не слышу — договорились?

— Да, мисс!

Пока она шагает к двери с конкурентами, стоит тишина, но стоит Эмме закрыть дверь, как раздевалка словно взрывается от шума. Эмма ведет Оливера и Плута по коридору мимо спортивного зала, где, отчаянно фальшивя, репетирует оркестр под руководством миссис Грейнджер. И Эмма вновь задается вопросом, во что она ввязалась.

Сначала она обращается к Соне:

— Итак, что случилось?

Сквозь высокие окна с решетками класса «4Д» проникают лучи вечернего солнца. Соня с притворно скучающим видом разглядывает окно кабинета химии напротив.

— Повздорили, только и всего. — Она садится на край стола, раскачивает длинными ногами в старых школьных брюках, разрезанных снизу до колена на полоски; на ее черных кроссовках блестят пряжки из фольги. Она пальцем потирает шрам от прививки; маленькое, ожесточенное красивое личико нахмурено, как бы предупреждая Эмму, чтобы та оставила свои игры в «доброго учителя». Соню Ричардс боятся все ее одноклассники, да и Эмма порой опасается, как бы ей не перепало. Все дело в этом прямом взгляде, полном злобы. — Я извиняться не буду.

— Почему? Только не говори, что он первый начал.

Девочка вспыхивает.

— Но это правда! — говорит она с возмущением.

— Соня!

— Он сказал… — Она осекается.

— Что он сказал, Соня?

Соня прикидывает, что хуже — позор прослыть ябедой или ощущение, что ее обидели несправедливо.

— Он сказал, что у меня так хорошо получается играть Плута, потому что я на самом деле не играю — я, мол, и в жизни плебейка.

— Плебейка?

— Да.

— Так Мартин сказал?

— Именно так, и я ему врезала.

— Что ж… — Эмма вздыхает и смотрит в пол. — Прежде всего, неважно, что тебе кто говорит, — нельзя все решать кулаками.

Соня Ричардс — подопечная Эммы. Она знает, что плохо заводить подопечных, но Соня такая умная, самая умная в ее классе, и при этом такая агрессивная — тоненькая, как жердочка, но сколько же в ней обиды и оскорбленного достоинства!

— Но он такой козел, мисс!

— Соня, прошу тебя, не надо ругаться! — говорит Эмма, хотя в глубине души согласна с Соней насчет Мартина Доусона. Тот относится к детям, учителям, к системе образования в целом так, словно он — снизошедшее до них божество. Вчера на репетиции он плакал настоящими слезами, исполняя «Куда ушла любовь», выдавливая из себя высокие ноты, как камни из почек, и Эмма поймала себя на мысли, что ей хочется подняться на сцену, накрыть его лицо ладонью и толкнуть за кулисы. Назвать Соню плебейкой как раз в его духе, но все же…