Дарья Плещеева - Береговая стража

— Вот и славно! — сказал веселый амурчик. — Голубчики мои, бегите скорее, а я пособлю!

Все получилось стремительно и лихо: веселая компания вклинилась между Марфинькой с кузинами. Все перемешалось, Лиза оказалась в объятиях откупщика, Никитин подхватил под руки девиц, Федосья Федоровна поскользнулась и шлепнулась на усыпанный хвоей лед, а Санька и Марфинька пропали.

Они не знали, как вышло, что руки соединились, что начался бег. Они делали вид, будто руки — сами по себе, а они, Санька и Марфинька, — сами по себе. Заскочив за будку, в которой торговали пирогами и орехами, они наконец друг к дружке повернулись и посмотрели оба с одинаковой озабоченностью: да как же так, зачем, для чего? Марфиньке стало страшно и томительно — весь мир сосредоточился в карих глазах, которые глядели на нее жадно, восторженно, с не выразимой словами лаской. Она выдернула руку в меховой рукавичке, но глаз не отвела — не смогла.

Незримый амурчик засмеялся, порхая над ними, — этих двоих он свел щегольски! Ангелочек наслаждался их смятением и смущением; наконец он подтолкнул Саньку: ну что же ты, кавалер?

— Бежим! — сказал Санька, взял девушку за руку и снова увлек в толпу.

Это был нелепый побег — ну, час вольности, ну, полтора. И ничего, кроме этого крошечного глоточка — дюжина поцелуев, жаркие объятия сквозь толстые шубы, не отпускающие друг дружку руки, и все… Оба знали, что придется возвращаться: ей — домой, к матери, ему — в дом сильфов. Но в тот момент верили, что удастся убежать куда-то, где можно быть навеки вместе.

Они пробежали между помостом, на котором выкрикивал неприличные шутки масленичный дед — молодой бойкий парень из мастеровых, с привязной бородищей, и другим помостом — на нем кувыркались пестро одетые шуты. Они невольно остановились, глядя снизу вверх на веревочного плясуна, который бежал, казалось, по облакам, помогая себе двумя огромными веерами. Праздничные запахи опьяняли — благоухал сбитень, который наливали под навесом из огромнейшего медного сбитенника, мало чем поменьше Готторпского глобуса из Кунсткамеры; благоухали пряники и горячие пироги; за версту разлетался аромат от жаровен, на которых пекли и тут же распродавали горячие блины. А главное — благоухала еловая хвоя, которой был усыпан лед, и этот запах казался самым колдовским.

Наконец они оказались у подножия ледяной горки и переглянулись.

— Хочешь?

— Да!

— Услужить? — спросил сразу объявившийся рядом человек с расписными санками. — За две копейки каретку наверх доставлю, плати, барин! И наверху — пятачок за спуск!

Человек был счастлив безмерно и пьян восторженно, улыбка излучала блаженство, в кудрявой бороде запутались икринки.

— Давай, — ответил Санька.

Никитин вручил ему кошелек, чтобы не смущаться, если вдруг Лизе захочется простонародного угощения. А ведь захочется, уверенно сказал он, напомнив, что сама государыня, когда выезжает полюбоваться гуляньем, тоже себе в этой скромной радости не отказывает.

Они понемногу поднялись на горку. Площадка, украшенная еловыми и сосновыми ветками, разноцветными флагами неведомых держав, парила над Невой, как сказочный летающий остров.

Сверху Санька и Марфинька видели всю пестроту, все разнообразие гулянья, и помосты, и навесы, и конские бега, и кареты, которые шагом объезжали гулянье по кругу, и желоб, по которому каждые две-три минуты отправленные в полет сильным толчком улетали санки, унося веселую и счастливую пару. Санька заплатил пятачок, помог Марфиньке сесть, уселся сам, причем они не говорили друг другу ни слова — оба понятия не имели, что в таком странном случае следует говорить.

Край санок навис над ледяным желобом — и рухнул вниз! Фигурант обхватил вскрикнувшую Марфиньку. Санки неслись с невозможной быстротой, восторг мгновенно сделался невыносимым — и Румянцев, уже ничего не соображая, крепко поцеловал Марфиньку в губы.

Целоваться она не умела — он это понял сразу. И, пока сани катились по желобу, замедляя ход, пока в полусотне сажен от горки описывали дугу, чтобы, не покидая желоба, медленно вернуться к лестнице, Санька поцеловал девушку еще дважды, и она уже стала отвечать — неуверенно, испуганно и все более пылко.

Они выбрались из санок, пошли неведомо куда, снова держась за руки, оказались у навеса, вдруг разом повернулись — и увидели, как другие санки срываются и мчатся вниз, как другая пара целуется на лету.

— Хотите еще? — спросил Санька.

— Да…

Он был счастлив — Марфинька хотела полета и поцелуев.

Она же отчаянно покраснела.

— Как я люблю Масленицу! — признался он, потому что не мог выговорить: как я люблю тебя!

— Да…

— Жаль, что всего неделю стоят горки на Неве.

— Жаль. Матушка рассказывала — раньше и во дворах их ставили, — сказала Марфинька. — Знаете, как придумали?

— Нет, а как? — пожимая ее руку, спросил Санька. Это означало: что бы ты ни сказала, милая, все готов слушать с восторгом.

— Желоб подводили к окну второго жилья и оттуда водой заливали. Чуть ли не из гостиной, отворяя окно, можно было в санки вылезать и катиться вниз!

— Ловко придумано!

Они поспешили к горке и некоторое время глядели, как несутся вниз сани — многие дамы, сидевшие в них, были в русском платье, и Марфинька тоже хотела такое, но сказать не решалась — ей казалось, что кавалер будет над ней смеяться.

И снова их высмотрел мужик, таскающий санки, но уже другой, хотя пьяненький и счастливый до той же самой степени. И снова они забрались на площадку, улыбаясь друг дружке, предвкушая полет и поцелуи.

Все это было, было — и окончилось, когда остановились расписные санки. Вдруг стало ясно, что наступает вечер.

— Ах, что я наделала… — прошептала Марфинька.

И впрямь наделала — ее, поди, по всей Неве ищут, и Федосья Федоровна рыдает, и кузины в отчаянии. От осознания беды Марфинька заплакала.

— Пойдем к экипажам, сударыня, — сказал Санька. — Пойдем…

— А что мы скажем?

Санька и без того был не в себе от побега, ледяных горок и поцелуев. А тут — огромные голубые глаза, в которых безграничное доверие.

— Скажем — вы заблудились, вышли к горкам, спросить у людей дорогу боялись, я вас у горок нашел. Не надо, не надо плакать, мы увидимся, я… я письмо пришлю!

Со стороны грамотея Саньки это было бы дивным подвигом. И они пошли — держась за руки, чтобы толпа не разлучила.

Возле экипажей пальцы разомкнулись, Санька отступил назад, Марфинька устремилась к Федосье Федоровне и расплакалась не на шутку. Ее принялись утешать — все понимали, что неопытная девушка, потерявшись в масленичной толпе, должна была первым делом перепугаться. Саньку даже ни о чем не спросили — только Никитин задал глазами вопрос и не получил ответа.