Дарья Плещеева - Береговая стража

— Как же быть, когда мысли сами в голову влетают? Слушайте — это будет так! Сидит некто поздно вечером, пишет заказную оду, и тут окно отворяется и спускается луна — как в Мольеровом «Амфитрионе», только настоящая. А на ней сидит богиня Ночь. И велит сочинителю каждую ночь выходить на поиски приключений, возвращаться на рассвете и подвиги свои описывать.

— Бесплатно? — хором спросили Келлер и Никитин.

— Плата ему — назначен будет владетелем Сириуса.

— Да как же он туда попадет?

— А он и не попадет. На Сириус отправлена будет его перчатка. И вельможи, указы подписывая, будут ее почтительно на руку надевать!

— Ох, берегись, — отсмеявшись, сказал Никитин. — Этак ты, чего доброго, скоро и на монархию посягнешь.

— А как имя сочинителя? Изобрел? — полюбопытствовал Келлер. — Не Рифмокрад ли часом?

— Нет, Имя Рифмокрада навеки прилеплено к господину Княжнину. А мой герой, как и я, Мироброд.

— Зря ты Княжнина задираешь, — сказал на это Келлер. — Ты ведь не с ним рассоришься — ты из-за него и с театральной дирекцией рассоришься, и опера твоя ввек поставлена не будет. Ешь-ка лучше блины. Гляди, какую сметану Трофим раздобыл! Ее еще не всяким ножом разрежешь, так крепка и жирна.

Литературные споры Саньку мало волновали. Как всякий объевшийся человек, он хотел лечь и вытянуться в полный рост, а потом заснуть. А ведь к блинам еще полагались разнообразные водки.

Лежа, он вспомнил Федьку и позавидовал ей — она, поди, сразу после представления поехала с товарищами плясать в домашнем концерте, сидит в светском обществе, развлекается. Потом он догадался — да ведь она могла и вернуться. Хотел встать и потихоньку пробраться в ее комнатку — да тут-то и заснул.

Ему снился театр, снился какой-то никогда не существовавший балет, в котором фигурант Румянцев заменял внезапно уехавшего во Францию господина Лепика и танцевал партию Энея из «Покинутой Дидоны», но вместо дамы был Васька-Бес в юбках и шнуровании нимфы из «Бахуса и Ариадны». Когда же музыка смолкла и Санька вышел на середину, чтобы прокрутить пируэты, оказалось, что он босиком и вертеться не может, и нога также не вынимается «алескон» и не держится под прямым углом к тулову, а бессильно падает. Васька адски захохотал и убежал, разбрасывая по сцене румянцевские туфли — не менее двадцати пар.

На следующий день с утра Григорий Фомич отпаивал Потапа и Келлера огуречным рассолом, Жан играл на скрипке, а трезвый настолько, что тошно было, Никитин в гостиной учил попугая Цицерона, как выразился Келлер, гвардейскому лексикону.

Потом Санька и Никитин дождались извозчика Пахомыча и отправились к богатым лавкам на Невском — набирать конфектов, пастилы и прочего добра, любезного дамам и девицам. Пообедали в богатом трактире, оттуда заехали к волосочесу — освежить тупеи с буклями, вернулись домой, где у ворот уже ждал богатый экипаж, и тогда уж поехали к особняку Лисицыных.

Санька не был чересчур догадлив, не умел предчувствовать события. Но когда Лиза, в модной бархатной шубке на собольем меху, сопровождаемая музыкальной учительницей и чтицей, велела кучеру везти к Васильевым, какое-то беспокойство им овладело.

Вперед покатил экипаж Лисицыной, за ним — экипаж, присланный от господина Моськи. Через четверть часа они остановились на Итальянской.

— Отменный вечер проведем, — пообещала Лиза Саньке, который помог ей выйти из экипажа. — Тут все просто, по-домашнему, да веселье — не покупное, радушие искреннее. Здравствуй, Гаврилушка!

Это относилось к старому привратнику, который ответил глубоким поклоном.

— Ахти мне! — воскликнул Никитин. — Совсем забыл! Госпожа Голицына просила завезти ей свежий журнал для деток! Мне из Москвы журналы господина Новикова привозят, которые прилагаются к «Московским ведомостям», так она просила «Детское чтение для сердца и разума», для семейства своего.

Имя княгини Голицыной Саньку удивило, а о том, что Никитин в гости не пойдет, они условились заранее — надобно было, чтобы Лиза без смущения пленяла владельца заветного перстенька.

— Но вы можете приехать, выполнив сию комиссию, — сказала Лиза.

— Непременно постараюсь. Позвольте ручку!

И Никитин укатил в щегольском экипаже господина Моськи.

Санька вместе с Лизой и ее свитой вошел в теплый, прекрасно убранный дом, оказался в гостиной, где два кавалера уже развлекали трех девиц. Навстречу шла хозяйка, полноватая дама, не красавица, но с отменно доброй улыбкой. Она расцеловалась с Лизой, назвав ее любезной сестрицей, кивнула музыкальной учительнице и чтице.

— А что Марфинька? — спросила Лиза.

— Пошла на кухню — сама хотела присмотреть, как блины пекутся.

Саньку аж передернуло: опять блины? И он вообразил себе толстую девку, раскрасневшуюся от кухонного жара, и непременно в большом фартуке, заляпанном тестом. Но та, что несколько минут спустя вошла, потупив взгляд, в гостиную, была хороша, как юная Мадонна работы кого-то из итальянских мастеров, увиденная Санькой в Эрмитаже, перед представлением придворного балета с участием фигурантов Каменного театра.

На вид ей было лет шестнадцать. Она подошла к матери и к Лизе, позволила расцеловать себя в щеки, подняла взгляд, увидела Саньку и безмолвно спросила: кто ты таков и не собрался ли смутить мой покой?

— Да, да, да, — ответили ей Санькины глаза.

— Нет, нет, нет… Этого не будет, я этого не желаю, и матушка не велит.

— Ты хороша, как ангел небесный.

— Нет, нет, нет…

Марфинька отошла к гостьям, а Санька был вовлечен в светскую суету, и обласкан дамами, и преподнесен Лизой как истинный бриллиант, случайно найденный среди столичного сора. Но он все время искал взглядом девушку — а та ускользала, и от того делалась еще милее.

Откупщик Красовецкий не был особо смущен отказом, полученным от госпожи Васильевой. Он заявил о своих намерениях — этого для начала вполне довольно.

Красовецкий понимал, что редкая мать согласится отдать дочь за мужчину чуть ли не вчетверо старше, да еще девицу с замечательным приданым. Знал он также, что не слишком хорош собой, да и в родовитых семьях откупщиков не больно уважали. Но он себя уважал — начинал с грошей, был сидельцем в лавке и умом, хваткой достиг богатства.

Он был азартен, а в особенном состоянии, когда все идет в руки, и весел. Но он же терпелив — даже за карточным столом, и почтенные игроки его компании сравнивали его с котом, замершим в неподвижности у мышиной норки.

Что касалось денег — тут ему словно бабка ворожила, везение сопутствовало на каждом шагу. Но он понимал, что за удачу надобно платить. С одной стороны, исправно проделывал все то, чего ждут столичные жители от богатея: и дом отличный построил, и выезд завел превосходный, и взял на содержание хорошенькую танцовщицу. С другой — не забывал жертвовать на богоугодные заведения. Во всяком случае, с карточных выигрышей непременно что-то убогим уделял. Скупердяем он не числился, Анютка Платова его сердце занимала только в определенные моменты, и отказаться от нее он мог легко. Так что Гаврила Павлович Красовецкий знал: в следующий за Великим постом мясоед Марфиньку за него не отдадут, а ближе к Рождеству он своего добьется, главное — не скупиться.