Дарья Плещеева - Береговая стража

Решив подождать и посмотреть — авось выяснится, что все это значит, — Федька отошла в сторону и встала под чужим забором, прямо в сугроб, вздернув повыше юбки.

Она видела калитку и по обе ее стороны — забор, не то чтоб высокий, аршин двух с половиной, который казался совсем черным. В лунном свете явилось Федькиному взору дикое зрелище: некто в полутора саженях от калитки лез со двора через забор. Этот человек перекинул поочередно две длинные ноги и соскочил вниз, тут же увязнув в снегу. Но бежать он не кинулся, а вышел на раскатанную и утоптанную полосу снега, встал на видном месте и начал озираться, словно не понимал, куда двигаться дальше.

Первым делом Федька подумала: вор! Но в руках у него ничего не было, и вид он имел растерянный. Впрочем, в доме Шапошникова могло быть сокровище, которое нетрудно унести за пазухой: любопытные бумаги. Решив предупредить живописца, Федька прикинула расстояние — и бегом кинулась к калитке. Она была готова в любой миг закричать «караул!» и громко звать Григория Фомича, а в доме ведь и кроме него мужчины живут, кто-нибудь да выскочит. Но не всякое благое намерение осуществляется. Уже ухватившись за калитку, она услышала отчаянный голос:

— Сударыня, сударыня! Стойте, Христа ради!

Федька заскочила во двор и оттуда высунулась.

— Сударыня, Христа ради, в которой стороне тут Невский?

Когда почти в полночь слышишь на пустынной улице такой вопрос — впадаешь в некоторое недоумение и не сразу осознаешь, что голос-то знакомый. Вдруг сердце заколотилось — оно прежде головы поняло, чей это голос.

— Санька? — едва выговорила Федька, и вдруг радость сделала ее тело невесомым, приподняла над снегом, понесла навстречу любимому.

— Санюшка, Санька!

— Федька!

Они обнялись. И неизвестно сколько времени простояли, держась друг за дружку, закаменев в объятии.

Санька опомнился первым.

— Ты как сюда попала?

— А ты как сюда попал?

— Меня здесь прятали, а ты? Что ты тут ночью бродишь?

— Да я тут теперь ночую, я нанялась…

— Что — нанялась?

— Приработок тут у меня. Такой, что нужно быть спозаранку. Вот, предложили ночевать — и ночую…

При мысли о том, что Санька узнает подробности этого приработка, Федька до смерти перепугалась.

— Так мы соседями были? — спросил Санька, которому и на ум не взбрело полюбопытствовать, что за утренний приработок может быть у фигурантки.

— Соседями! — отвечала, малость ополоумев от волнения, Федька. — А я-то как за тебя беспокоилась! Малашка мне все передала, и записочка твоя — при мне! Если бы только знал, как я сейчас рада!

— А знала бы ты, как я рад!

— Я знала, что непременно тебя увижу! Мне ведь все время музыка мерещилась — помнишь, первый дуэт Прометея и Пандоры, где пантомимное адажио и дуэт?

— Федя, ты не поверишь — и у меня этот дуэт в ушах звенел! Словно бы кто наигрывал на клавесине! — признался Санька. — И — раз, два, три…

Он отпустив Федьку, сделал глиссад, другой, настолько ловко, насколько это было возможно на снегу и в валяных сапогах. Федька глядела на него влюбленными глазами, обмирая от счастья. И вдруг отбежала, чтобы пойти ему навстречу, тоже с глиссадами, тоже с плавными движениями рук и плеч, даже с правильными взорами, сопровождающими искусно сложенные кисти, хоть те кисти и были в меховых варежках.

— И — раз, два, три! — пел Санька, делая ронд-де-жамб правой ногой назад и откидывая стан для поворота. — И — раз, два, три!

— И — раз, два, три! — подпевала Федька, выводя ту же мелодию и танцуя навстречу.

Прометей увидел оживленную огнем любви Пандору, та увидела первого в жизни и заранее любимого мужчину! Золотые нити волшебного огня притянули их друг к другу — и родился танец, вовсе не тот, что однажды в зале, гораздо лучше того! Ибо и в самом сказочном сне бы не привиделось Федьке, что она танцует с любимым под луной. Только шубка, которая была ей тесновата в груди, мешала ужасно — рук толком не поднять и не развести.

У нее закружилась голова — ни одно вино не было до сих пор столь хмельным, как свежий и холодный воздух, и она танцевала, не чуя под собой ног, плавая в сплошном счастье, как золотая рыбка в прозрачной воде.

На сцене такой танец невозможен — только на утоптанном раскатанном снегу, по которому можно скользить и делать аттитюды, и легко поворачиваться, и смеяться вслух; если бы кто-нибудь раньше сказал Федьке, что бывает и такой рай, морозный, со снегопадом, она бы не поверила, но сейчас — другого не желала.

Их несло друг к дружке, этого требовала музыка, одна на двоих, этого требовал дуэт, но и сами они тоже хотели обняться вновь. И обнялись, и прижались, и Санька был в полнейшей растерянности — как оно все случилось?

— Феденька, голубушка, — сказал он. — Вот ведь диво… как же я вовремя бежать решился?..

— А с чего ты вдруг? — спросила Федька. — Ты ж передавал, что у тебя сильный покровитель.

— Да черт его, того покровителя, разберет! Я никак не пойму, на кой черт я ему сдался. Все вокруг божатся, что хотят мне помочь, а сами возят меня бог весть куда, то в драку втравят, то за какой-то жирной дурой волочиться велят! Я им говорю — надобно изловить Сеньку-красавчика, он записки передавал, он знает, кто убийца, он пытался Глафиру заманить…

— Погоди, Саня! Сенька-то пропал! Сгинул! Погоди… — тут Федька задумалась, сжимая Санькину руку. — Саня, голубчик, ты в котором доме живешь?

— Вон там, — показал Санька. — Мне бы к Гостиному выйти проще было, да я сдуру след путал. А дом преогромный, заблудиться можно. Ну, я через двор шел, поворачивал то туда, то сюда — и заблудился.

— Преогромный, говоришь?

— Да дурной! Люди в нем живут такие, что черта с два разберешь, о чем толкуют. Иногда мне казалось, что единственный разумный там — попугай. Очень речисто слова выговаривает, как гаркнет «Спр-р-р-раведливость востор-р-р-ржествует!», так и…

— Да это ж Цицерон! Саня, ты только в снег не сядь! Саня, мы все это время в одном доме жили!

— Как это — в одном? Ты умом повредилась?

— Точно — в одном! Ты покровителю своему про Сеньку рассказал — а меня послали его купчиху отыскивать, госпожу Огурцову! Саня, тут хозяин — такой господин, такой…

— Федька, мы с тобой в какое-то дерьмо вдвоем вляпались. Знаешь ли, что мне сегодня делать пришлось? Меня завели в комнатушку, там раненый лежит без чувств, кровавые повязки в тазу валяются. Меня спрашивают: тебе сия харя знакома? Нет, говорю. А они мне: сдается, должна быть знакома. Может, вокруг театра болтался? С береговой стражей вместе пил и к девкам на Пряжку ездил? Да нет, говорю, коли ездил — то без меня…

— Так и мне показывали. Раненый, говоришь?

— Да.

— А я и не догадалась.

— Федя, тут странные дела творятся. Давай-ка уйдем отсюда. Раз уж встретились…