Дарья Плещеева - Береговая стража

— Погоди, погоди! Уходить тебе никак нельзя! Ведь еще не открылось, кто тот злодей…

— Так изловят подлеца Сеньку — тут оно и откроется!

— Но ведь еще не изловили! Погоди, не торопись, побудь тут еще немного! Эти господа уж знают, где его искать! Потерпи малость!

— Ну, так и быть, послушаю тебя, — сказал, подумав, Санька.

И тут Федька вместо того, чтобы обрадоваться, перепугалась. Жить с Румянцевым в одном доме — о таком она разве что мечтать могла. И встречаться с ним тайком, по ночам, бегать к нему на цыпочках, в одних чулках… и ночная темнота станет союзницей, скроет рябое лицо, придаст смелости обоим…

Радость радостью, а испуг никуда не девался, какое-то нехорошее предчувствие зародилось: лучше будет, если Санька отсюда уберется… Но предчувствие было необъяснимым, и Федька отмахнулась от него.

— Возвращайся к себе, а я войду через то крыльцо, — она показала рукой. — И сойдемся у клетки с Цицероном. Только тихо…

Они вошли в калитку и, словно вздумав надолго расстаться, разом ухватили друг дружку за руки. Потом Санька побежал вдоль стены и завернул за угол, а Федька взошла на крылечко. Ей было жарко, она вся взмокла от пляски и от волнения, дышала полной грудью, и холодный воздух отчего-то был полон блаженства.

Она постучала, дверь тут же отворилась, как будто Григорий Фомич караулил в сенях.

— Входи, сударыня, — проворчал он. — Воду кипятить не стану, а теплого молока принесу. Молоко на ночь полезно.

— Да, Григорий Фомич, очень полезно! — с радостью воскликнула Федька. — Что господин Шапошников?

— Недавно пришел. Велел сказать, что спозаранку ждет в рабочей комнате.

— Я непременно буду!

Она побежала в палевую комнатку, спеша поскорее скинуть валяные сапоги, шубку, платок, хоть чуточку принарядиться, подрумяниться, побрызгаться духами. Там уже было немало ее вещиц, в том числе и нарядная косыночка из тончайшего лино, придающая груди своими складками воздушную пышность. И косу следовало распустить, волосы взбить, чтобы получился пушистый ореол вокруг головы, и, намотав кончики на пальцы, смастерить нечто вроде буклей, выпустить на грудь, прихорошиться! Как хорошо, что были куплены и косыночка, и скляночка с духами: хотя разум бурчал, что-де напрасная трата денег, но сердце твердило: а вдруг?

Федька бесшумно проскользнула в гостиную и присела на канапе, сперва разложив юбки во всю ширину, потом подобрав сбоку, чтобы Санька мог сесть рядом. Он появился так же бесшумно, подошел, опустился и, чтобы удобнее было шептаться, протянул руку по спинке канапе у Федьки за спиной — это было почти объятие! Она же наклонилась к избраннику души и пристроилась щекой к его плечу.

Счастье, неудержимое и всепоглощающее, поселилось в душе, и каждый миг отныне становился целой вечностью, исполненной блаженства.

— Вот видишь, эти люди ищут убийцу бедной Глафиры, — сказала Федька, когда они подробно рассказали друг другу о своих приключениях (кроме позирования, разумеется; Федька, может, и в этом подвиге бы призналась, да Санька не спрашивал).

— Теперь вижу. Но если посредником был Сенька, если он таскал записочки, то что с ним стряслось? И куда подевался Трофим Шляпкин? — спросил Санька.

— А если Сенька пропал сам по себе? И посредником был Трофим? — вопросом же ответила Федька. — Убийцам вовсе ни к чему оставлять в живых человека, который им служил.

— Говоришь, Ухтомские?

— Так я поняла. Когда ты рассказал про Летний дворец, я тут же вспомнила эти письма сильфов на столе у господина Шапошникова. И оказалось, что все соответствует. Я Ухтомских помню — они часто на балеты ходят. Хоть у Натальи спроси — у нее со старшим, с князем Платоном, что-то когда-то было, коли не врет.

— А если я пойду в управу благочиния и расскажу все, что знаю?

— Погоди ты с управой! Шапошников хочет доказать, что убийцы — Ухтомские, но это непросто. Есть кому их выгораживать — князья же! Ты ему не мешай, а то как раз наделаешь беды.

— Да что за Шапошников?

— Хозяин здешний, живописец, типографщик…

— Какое ему дело до Глафиры?

— Он с товарищами не один только розыск о Глафире затеял, они и про судей, и про откупщиков много занятного узнали. Погоди, через купчиху Огурцову отыщем Сеньку, может, он правду знает. Может, он и вовсе — свидетель злодейства. Тогда его и надобно вести в управу благочиния.

— Очень я удивлюсь, коли Сенька еще жив… — буркнул Румянцев.

Они еще немного посовещались, строя домыслы: отчего Глафиру выманивали в какое-то путешествие, а потом убили прямо в театре? Ничего разумного не придумали и поняли, что пора им расходиться по комнатам.

Санька пошел провожать Федьку, и у той сердце затрепетало: а ну как захочет остаться? Но он лишь поцеловал в щеку. И это было понятно — битый час толковали о Глафире, после этого не до амуров.

Всю ночь Федьке эти самые амуры мерещились. А наутро — пожалуйте позировать. Господин Шапошников в разноцветном фартуке малевать желает. И сердится, что голая девица на топчане как-то уж больно невнимательна. А та прислушивается — не зазвучит ли в глубине причудливого дома любимый голос. А он и не мог прозвучать — пока Федька позировала, явился Никитин и опять повез Саньку к портному.

— Я послал человека к Лисицыной, — рассказывал он, пока Санька стоял, как болван, облепленный раскроенными кусками ткани, что держались лишь на булавках. — Велел ему с известием прямо сюда бежать. Все она тебе доложит, только будь умен. Сам говори поменьше, а ее слушай! И перстеньком помахивай. Вот отчего это я, скажем, вижу ее, зловредную бабу, насквозь, а люди вдвое меня умнее, — не видят?

Санька хмыкнул. Он и сам понимал, что госпожа Лисицына — не ангел белокрылый. У человека, служащего в театре, не может быть хорошего мнения о женщинах — слишком отчетливо он видит все их шалости. Казалось бы, Глафира Степанова была безупречна, и что же? Вступила в тайный брак с богатым кавалером и тут же понесла…

Одна лишь Федька Бянкина, сдается, была чиста в этом вертепе — да и то из-за рябой рожи. Да, может, ее подружка Малаша как-то блюла себя после неудачного приключения с гвардейцем. А прочие — да покажи им издали кошелек с золотыми империалами, помчатся напролом, срывая на ходу юбки и повизгивая от восторга.

— Можешь ты это объяснить? — спросил Никитин.

— Нет, да и никто не может, — ответил Санька. — Порода, видно, такая…

— Но он-то должен понимать!

Санька хотел было спросить, что за «он», но тут портновский подмастерье ввел в комнату парнишку, хорошо одетого, с веселой физиономией.

— Что, Тимошка? Есть ли записочка? — обернулся к нему Никитин.

— На словах велено сказать, что будут ждать завтра в четвертом часу пополудни, — сообщил Тимошка.