Мэри Келли - Ирландское сердце

Йейтс обратился ко мне:

– Я убедил Мод выехать сегодня за город, чтобы показать вам ландшафты и города Нормандии, буквально пропитанные духом истории. Мы ведь так с тобой придумали, правда, Мод?

– Это полезно и для тебя, Уилли, – откликнулась она. – На день отвлечься и не писать, чтобы восстановить свою творческую энергию. Мы отправимся в коммуну Онфлер, куда ездили писать свои картины импрессионисты. Там очаровательно. Затем, вероятно, в Байё. Там чудесные гобелены.

– Разве не прекрасный план, мисс Келли? – спросил Йейтс.

– Конечно, – ответила я, – просто замечательный. Те самые знаменитые гобелены? Это которые с единорогом?

– Нет, – сказал Йейтс. – Вы сами все увидите.

Ну почему я не была более внимательна на уроках сестры Вероники по французскому искусству?

– В Онфлер, – скомандовал Йейтс шоферу.

– Нет. Погодите, – вмешалась Мод. – Сначала в Кийбёф-сюр-Сен. Вот куда мы поедем. Взглянуть на нашу ирландскую историю.

– Кийбёф? – переспросил Йейтс.

Он перебросился парой слов с водителем и повернулся к нам.

– Робер говорит, что это прилично далеко отсюда – часа четыре пути.

– Но мне хочется именно туда. К тому же сейчас всего десять утра, – настаивала Мод, а затем обернулась ко мне. – Я хочу взглянуть на место, где высадились Хью О’Нейлл и Рори О’Доннелл. Во время Бегства графов, Нора. Более трехсот лет тому назад.

– Вот и приехали, – сказала Мод, когда машина карабкалась на холм в старинный город Кийбёф.

– Можете себе представить, что по этим улицам когда-то шагали ирландские графы? – спросила она, ведя нас вдоль выстроившихся в ряд домов из черного камня, на фронтонах которых были выложены узоры из белой гальки.

– Я почему-то думала, что они направлялись в Испанию, – заметила я.

– Сбились с курса из-за ветра, – пояснил Йейтс. – Пролив ведет себя вероломно в любое время года, а для маленькой лодки в сентябре он может быть просто кошмаром.

– Им повезло найти гавань здесь, в устье Сены, – добавила Мод.

– А вот здесь арфист О’Кахан играл свою горестную песнь.

Мод начала напевать себе под нос.

– Я знаю эту песню, – сказала я. – Только я думала, что она из новых. Слова ее знаю от Мэй Куинливан.

Я тут же запела:

– «О Данни, дружище, ты слышишь волынку? Ты слышишь, как звуки ее летят из долины в долину и дальше по горным склонам?»

– А, вот оно что, – кивнула Мод. – Какие-то англичане просто положили лирические стихи на древнюю мелодию.

Звучало это пренебрежительно.

– А разве те герцогиня с графиней, с которыми я познакомилась у вас дома, не были потомками Диких Гусей? Кажется, фамилия одной из них была как раз О’Кахан, – вспомнила я.

– Многие аристократы так и остались в Ирландии, – объяснил мне Йейтс. – Но всех их называют Дикими Гусями.

Когда мы завершили наш тур, был уже почти час. Йейтс хотел устроить «правильный ланч», как он сам выразился. Но Мод была решительно настроена ехать в Байё. Отдавая дань их духовному браку, Уилли в итоге согласился на багет с ветчиной и сыром камамбер, которые и жевал по пути. Мод все-таки знала толк в развлечениях, и я поняла, за что ее любят дети. При всей своей красоте и большом росте в душе она была ребенком, восторгавшимся этим пикником на колесах.

В Байё мы добрались уже в начале седьмого, и собор был закрыт. Но Мод сказала, что настоятельница местного монастыря, мать Матильда, – ее подруга. Возможно, она сможет сводить нас посмотреть гобелены.

– Мы с Изольдой и Шоном останавливались в этом монастыре на Пасху, – рассказала мне Мод. – Монахини сомневались насчет Шона, потому что мужчинам запрещается вход туда, но я сказала, что со своими длинными вьющимися кудрями он больше похож на девочку, и они согласились. Спасибо Создателю. Я как раз сидела с Матерью Матильдой в приемной, когда появился священник из собора, чтобы рассказать мне про восстание. Настоящее пасхальное чудо, подумала я. А потом… Монахини были очень добры ко мне на протяжении тех ужасных недель.

Она повернулась к Йейтсу.

– Я еще никогда не была так благодарна, чтобы обратиться в новую веру, – сказала она, а затем обратилась уже ко мне: – Уилли не нравится католическая иерархия, но я больше не могла оставаться в Церкви Ирландии.

– Французский католицизм намного более цивилизованный. Жаль, что ирландцы не смогли больше походить в этом на французов, – заметил Йейтс.

– Лейтенант Шоле с вами не согласился бы, – ответила я.

Он, разумеется, понятия не имел, о ком я говорю, но и не поинтересовался.

Мы с Йейтсом молча сидели в машине, пока Мод шла к дверям монастыря. Монахини могли быть на молитве или на ужине, подумала я. А мать-настоятельница просто так к нам не выйдет. Но через несколько мгновений она появилась вместе с Мод. Это была высокая женщина в облачении из тонкой ткани и со складчатым головным убором. Урсулинка, решила я.

Мы вошли в темный собор и последовали за светильником матери-настоятельницы, которая вела нас по поперечному нефу в боковую часовню, где на четырех стенах были развешены гобелены. Никаких единорогов на них не было. Узкие полоски полотна, длинные, словно футбольное поле, покрывали вышитые фигуры очень ярких и насыщенных цветов, что было заметно даже при тусклом мерцающем свете лампады.

Мать Матильда говорила по-английски. Слава богу. Я бы не смогла проследить за всей этой историей на французском, потому что даже на родном языке это было достаточно трудно для меня. Она рассказала, что епископ Одо, сводный брат Вильяма, заказал эти произведения искусства у монашек в английском монастыре.

– Вильяма?

– Герцога Нормандского, который впоследствии стал королем Англии, – пояснил Йейтс.

– Вы имеете в виду Вильгельма Завоевателя? – уточнила я. – 1066 год?

– Разумеется, – ответила за него Мод.

Пока мать-настоятельница рассказывала про борьбу за королевский трон, изображенную на этих гобеленах, мысли мои возвратились к нынешней войне. Должна ли Америка вступить в нее, чтобы спасти Францию и остановить резню? Стоя в величественном храме, Доме Господнем, и глядя на эти гобелены, я думала: «Оставайтесь дома, ребята. Нас все это не касается. Наших лидеров будут определять выборы, а не войны. С чего нам ввязываться в эту историю? Конечно, у нас есть свои конфликты. Взять хотя бы моего отца, который сражался за Союз. Для гобелена, рассказывающего историю нашей Гражданской войны, понадобилась бы очень длинная стена. Возможно, мы чему-то научились, узнав цену этому. Возможно. Возможно».

Когда мы добрались до Кольвиля, было уже почти десять вечера, но Мод утверждала, что наш выезд прошел очень хорошо. Она выглядела почти веселой и радостной, когда мы подъехали к ее очаровательному дому, стоящему прямо на берегу.