Мэри Келли - Ирландское сердце

Побыв с этими ребятами, я затосковала по Чикаго. Который я больше никогда не увижу.

– Давайте сходим в кафе на бульваре Сен-Мишель напротив Нотр-Дама, – предложила Маргарет.

– Хорошо, – согласилась я.

Прошла неделя после нашей встречи с солдатами из Канзас-Сити, и Париж готовился отпраздновать первое Рождество мирного времени. «Интересно, – думала я, – появится ли на ярмарке на Елисейских полях та эльзасская женщина со своим лотком?»

Официант принес нам бутылку шампанского в серебряном ведерке. Классика жанра. Он поставил перед каждой из нас по фужеру и налил в них искрящееся вино.

– Мы этого не заказывали, – сказала я ему.

– Это я заказала, – объяснила Маргарет. – В этом году хозяйкой Женского Рождества буду я, Нора. Правда, немного рановато, и только для вас и меня.

– Однако Мод мысленно с нами. По крайней мере, сейчас ее уже выпустили из той ужасной тюрьмы Холловэй, – вздохнула я.

В конце концов британцы все же нашли повод арестовать Мод.

– Она вернется в Париж? – спросила у меня Маргарет.

– Но не для того, чтобы жить тут постоянно, – ответила я. – Ирландию она не покинет.

Об этом Мод сообщила в короткой записке, адресованной отцу Кевину. Йейтс, Куинн, все ее друзья написали большую петицию британскому правительству с просьбой освободить ее по состоянию здоровья.

«Для них неприемлемо, чтобы я умерла в тюрьме, – писала она в записке. – Мне пришлось раздавать разные обещания, но…»

– Сейчас она в Лондоне. Она была вынуждена согласиться не возвращаться в Ирландию. Но я уверена, что Мод вновь ускользнет туда, как только поправится, – продолжила я.

– Да, ее ничто не остановит, – согласилась Маргарет.

– Скала, – сказала я, – хотя и хрупкая.

Я уже сомневалась: может быть, слишком долгая вереница жертв действительно превращает сердца в камень.

– Очень поэтично, – заметила Маргарет.

– Йейтс, – развела руками я.

– Как жаль, что я не в состоянии найти высоких слов, чтобы высказать все то, что хочу сказать, – вздохнула Маргарет.

– О да, – кивнула я.

– Я еду домой, Нора, – заявила вдруг она. – Побыв с этими ребятами, я внезапно осознала, что я простая ирландская девушка из Канзас-Сити. И хочу жить в родных местах – местах, к которым я привязана. Мы с мамой должны вместе оплакать нашего Джонни. А что скажут или подумают соседи, больше не имеет для меня значения.

– Ну, – осторожно начала я, – мне кажется, что каждый человек привязан не к одному какому-то месту…

Я умолкла. Она уже приняла свое решение.

– Я буду скучать, мне будет вас не хватать, – просто закончила я.

– У меня никогда не было такой хорошей подруги, – призналась она. – А на то первое Рождество у Мод вы сделали мне большой подарок, направив меня к отцу Кевину и на путь прощения.

Время близилось к вечеру, и в кафе собралась небольшая группка музыкантов, чтобы, как всегда, играть здесь благопристойную французскую танцевальную музыку. И действительно: несколько пар встали из-за своих столиков и начали степенно вальсировать.

– Спасибо вам за теплые слова, – сказала я Маргарет, – и за все то, что нам вместе пришлось пережить в госпитале.

Она подняла свой фужер, я – свой, и мы осторожно чокнулись.

В открывшуюся дверь ворвался поток морозного воздуха, и на пороге появились четверо американских солдат, все негры. Они смеялись и оживленно болтали друг с другом. Метрдотель устремился им навстречу.

– Добро пожаловать, месье, – приветствовал их он.

– Мне бы очень хотелось, чтобы кое-кто из оставшихся в Канзас-Сити конфедератов смог понять, насколько французы благодарны нашим чернокожим бойцам, – сказала Маргарет.

Вся компания уселась рядом с нами.

– Привет, – обратилась к ним я. – Откуда вы, ребята?

– Чикаго, – ответил высокий парень с сержантскими нашивками.

– Ух ты! – вырвалось у меня. – Я тоже. А откуда именно?

– С юга, из Саутсайда, – ответил он.

– И я. Из Бриджпорта, – удивилась я.

Он улыбнулся.

– Тогда мы с вами соседи. Я с Двадцать второй улицы, Уобаш, приход святого Джеймса. – Он повернулся к своим товарищам. – Так у нас в Чикаго называется наш район.

– Вы католик? – поинтересовалась Маргарет.

– Меня зовут Лоренцо Дюфо, в Чикаго приехал из Батон-Руж. Мы католики уже много поколений. А это лейтенант Доусон, тоже из Чикаго, но он баптист.

Лейтенант кивнул нам.

– А я Нора Келли, – представилась я.

– Билл Доусон, – отозвался лейтенант. – А это рядовой Бен Гаррисон и сержант Джим Грэхем – они оба из Южной Каролины.

Официант принял у них заказ. Лейтенант на хорошем французском заказал себе boeuf bourguignonne. Лоренцо Дюфо выразительно поднял вверх три пальца.

– А нам – по стейку с frites, – очень четко произнес он. – Только хорошо прожарить. – Он повернулся ко мне. – Они тут уже усвоили наши уроки.

К ним подошел метрдотель и начал что-то тараторить лейтенанту Доусону на французском.

– Lentement, – сказал лейтенант Доусон. – Je ne comprend français vite [184]. – Затем он обратился ко мне. – Стоит им сказать пару слов на их языке, и они уже считают тебя великим специалистом. А вы говорите по-французски?

– Живу тут шесть лет. Действительно, давайте я попробую. Monsieur, – сказала я метрдотелю, – voulez vous mon assistance? [185]

– Ну, это я тоже понимаю, – заметил Доусон.

Метрдотель обрушил на меня поток слов, перемежающийся всякими жестами и пожиманием плечами, пока я не остановила его:

– D’accord [186]. – Я повернулась к солдатам. – Он хочет узнать, нет ли среди вас музыканта, который умеет играть «горячий джаз».

– Жаль, что это не про меня, – сказал Дюфо. – Если бы я умел играть на трубе, мне бы до конца жизни не пришлось покупать выпивку в Париже. У меня есть один приятель-музыкант из Нового Орлеана по имени Банерис. Он давно живет здесь и считает, что попал в рай, причем для этого даже не пришлось умирать. Скажите менеджеру, что музыкантов среди нас нет, зато есть приличный певец. – Он повернулся к парню, который до этого не проронил ни слова. – Давай, Бен, поднимайся.

Последовали долгие уговоры, но в конце концов рядовой Бен Гаррисон, самый молодой из всех, поднялся и направился к сцене, где что-то сказал главному музыканту.

– Хорошо, ребята, это наш американский хит, – заявил он с эстрады и начал петь без аккомпанемента: – «Ну и как вы теперь удержите их на ферме, после того как они повидали Париж?»

Из всего этого толпа поняла только «Париж», но оркестр подхватил ритм, и Бен начал вставлять в такт мелодии произвольные слоги.

– Это называется «скат» [187], – объяснил мне Лоренцо Дюфо, пока толпа аплодировала.

Я наклонилась к лейтенанту Доусону.

– А в этой песне задается хороший вопрос, – заметила я.

Он кивнул.