Мэри Келли - Ирландское сердце

«О боже, – подумала я. – До чего мрачная картина». Но тут тон Данна стал очень эмоциональным.

– Ирландия не должна впадать в отчаяние, – заявил он аудитории. – Мы, американцы ирландской крови, обещаем отдать свои жизни и свои сбережения ради страны, которая владеет нашими сердцами.

По окончании всего этого отец Кевин познакомил меня с Данном. Он и близко не узнал меня. Полагаю, нынешняя дама с шапкой темно-рыжих волос и в короткой юбке совершенно не походила на ту Нору Келли, которую он знал когда-то.

Отец Кевин расспрашивал Данна о его обращении к мятежному парламенту Ирландии, Дойлу. На последних парламентских выборах население Ирландии избрало своих представителей, которые выступали за независимость. Эти представители не заседали в Вестминстере, а организовали собственный парламент в Дублине. Выборы этого парламента были демократическими, хотя Британия не признала его полномочий. Но Данн утверждал, что объявление Ирландией войны Британии было вполне легитимным, поскольку Дойла избрал народ.

– Католическая церковь признает борьбу Ирландии как справедливую войну, – сказал он.

«Единственная справедливая война – это та, которая только что закончилась», – подумала я. Тем не менее было как-то несправедливо, что весь мир празднует ее окончание, а Ирландия продолжает воевать.

Отец Кевин спросил у Данна, был ли тот в Голуэе. Я была уверена, что так он надеялся получить какую-то информацию про Питера. Однако Данн в Голуэй не ездил. Так что о Питере по-прежнему ничего не было известно.

Я поймала себя на том, что из всех окружающих самые доверительные отношения у меня с Леоном, мужским парикмахером. Мы с ним часто виделись, потому что мою прическу необходимо было периодически поправлять и подрезать.

– Ни единого письмеца от моего… – Ну же, Нора, произнеси это наконец. – …Моего мужа уже сто лет.

Но Леон возмутился. Я что, не понимаю, что такое находиться в осаде? Ирландия. Россия. Армии и постоянные бои. Мой муж, его мать, все там борются за выживание. Мы должны быть стойкими и не терять веру. Ждать и надеяться.

С Леоном мы общались на смеси плохого французского с еще более ужасным английским. Я разговаривала на таком жаргоне, что посетитель парикмахерской, дожидающийся, когда Леон освободится, поинтересовался, откуда я.

– Америка, – ответила я. – Чикаго.

– Тогда говорите нормально, – посоветовал он.

Молодой человек, пришедший к Леону побриться, выглядел очень опрятно и даже щеголевато. Я поймала себя на том, что специально задержалась, чтобы посмотреть, как Леон намыливает его щеки белой пеной, правит на ремне опасную бритву и начинает орудовать ею. Le coupe-chou, тесак для рубки капусты, вспомнила я давний комментарий одного французского официанта и засмеялась. Эти двое болтали между собой по-русски, а потом Леон накрыл лицо парня, которого он называл Серж, горячим полотенцем от подбородка до лба. После этого он взял с полки бутылочку, развернул Сержа и плеснул ему в лицо одеколоном, который пах лавандой. У него были темные глаза и очень аккуратно подрезанные усы наряду с пухлыми щеками. Молодой человек заметил, что я слежу за ним.

– Полагаю, вы ждете, потому что надеетесь, что я дам вам билет. Мне очень жаль, мадемуазель, но я не могу позволить себе столь широких жестов.

Билет? О чем это он?

– Нора – фотограф, Серж. Ее снимки печатают газеты в Соединенных Штатах, – пояснил Леон.

– Выходит, вы хороший фотограф? – уточнил Серж.

– Хороший, – подтвердила я.

Все-таки кое-чему я у Флойда Гиббонса научилась, хотя на моем месте он ответил бы иначе: «Хороший?! Да я величайший из них!»

– Чикаго, – размышлял Серж. – Мы будем выступать в Чикаго. Ну ладно, мадемуазель. Вы можете сфотографировать нашу труппу.

Труппу?

– Ну и, разумеется, – подхватил Леон, – ты пригласишь Нору на премьеру. Новый балет тут в новинку.

Балет, ну конечно! А Серж – это, должно быть Сергей Дягилев из Русского балета. Знаменитость. Но я никогда не смогла бы позволить себе купить билет на его премьеру.

Дягилев вынул из кармана небольшую записную книжку в кожаном переплете и золотую ручку. Он написал записку и вручил ее мне.

– Вот, мадемуазель. Покажете это у служебного входа в театр. Вы сможете посетить репетицию. Установите свое оборудование и…

– Но, сэр, – прервала я его, – моя камера совсем маленькая. И будет намного лучше, если я приду на основной спектакль. Буду стоять за кулисами и снимать танцоров под разными углами.

Я вспомнила Эдди Штайхена, оценившего расслабленные позы моих клиенток на фото, а также Флойда Гиббонса, которому нравились мои «морпехи в неформальной обстановке». Возможно, я смогу подобным образом сфотографировать и танцовщиков балета.

И вот в канун Рождества я стояла за кулисами, когда занавес поднялся. Давали «Лавку чудес». На сцене, словно во сне, разворачивалась история про магазин волшебных игрушек, полный танцующих кукол. Декорации выполнил друг Гертруды, Пикассо. Блестели костюмы, музыка захватывала. На моих глазах две куклы из канкана, мужчина в вечернем костюме и женщина из «Мулен Руж» в цветистой юбке исполнили друг для друга танец любви. В программке было указано, что это Леонид Мясин и Лидия Лопокова. Во время всех этих скольжений, прыжков и поддержек они двигались потрясающе легко. Непринужденно, без напряжения. Я щелкала затвором беспрерывно, надеясь уловить мгновения этого действа. Они оба вплывали за кулисы в каких-то десяти футах от меня. И тут Лидия согнулась пополам и начала судорожно хватать ртом воздух. Я увидела проступившие пятна пота на ее костюме. Мясин тоже обливался потом. К ним подскочили мужчина и женщина из обслуживающего персонала, которые промокнули им лица полотенцами и предложили стаканы с водой. Они не заметили меня, и я фотографировала. Тем временем балет на сцене продолжался. Мужчина-служитель снял с Лидии балетную туфельку и начал массировать ей ногу. Я слышала, как она стонет. Туфельку снова надели, и танцоры вернулись на сцену.

– Тяжкий труд, – заметила я, обращаясь к служителю.

Он обернулся, и мне начало казаться, что этот балет вконец одурманил меня.

– Стефан, – тихо выдохнула я.

Как он мог тут очутиться? И все же это был он.

– Тихо, – предупредил меня он и жестом позвал спуститься за ним по лестнице.

Мы очутились где-то ниже уровня сцены.

– Я больше не Стефан, – заявил он. – Вы должны звать меня Николай. Ник.

– Что случилось? Почему вы здесь?

– Все потом, – оборвал меня он.

Я вернулась за кулисы как раз на гранд-финал. Куклы и кукольник танцевали вместе. Очень живописно.

– Политика, – объяснил мне Стефан.

Мы сидели у меня в комнате. Уже наступило рождественское утро. Вместо того чтобы идти ко всенощной мессе, я осталась в театре, где сцена превратилась в место для пиршества. Столы ломились от еды и водки, вся компания много ела, много пила и смеялась.