Мэри Келли - Ирландское сердце

Отель «Грешем» выглядел очень внушительно. Отделка золотом, белоснежная лепнина, люстры.

В просторном зале были расставлены столы. Людей – море. Я была впечатлена обилием твидовых костюмов, серебряными чайниками и подставками для тостов. Да, тосты – это то, чего мне недоставало в Париже.

– Позавтракаете – и отдыхать, – сказал Сирил.

– Спасибо, – ответила я.

– Но сначала познакомитесь с комитетом.

Пятеро серьезных мужчин попивали свой чай, почему-то напоминая мне молчаливых священников, которые забрали отца Кевина. Я познакомилась с мистером Дженсоном, председателем, а остальным просто кивнула. Все они были немногословны, хотя этот пробел с лихвой компенсировал своей разговорчивостью Сирил. «Я в Ирландии, – думала я, – наконец-то здесь». Впрочем, Дублин не особенно отличался от других городов, только был печальнее. И по этому месту всю свою жизнь сохли бабушка Онора и моя мама?

Весь остаток дня я спала.

Вечером Сирил пригласил нас в дом своей матери. Остальные слишком устали после переезда, чтобы пойти с нами, но я согласилась с удовольствием. Петерсоны жили в двух комнатах в коттедже ленточной застройки. Кирпичные стены когда-то, видимо, были красными, но из-за слоя въевшейся сажи превратились в темно-коричневые. Мать Сирила усадила меня поближе к небольшому очагу, где горел уголь. Она улыбнулась.

– Чашечку чая с этим чудным печеньем «Джейкобс». Сирил купил мне его целую кучу, на годы хватит. Угощайтесь, не стесняйтесь.

– Большое спасибо.

– Берите еще.

– Нет, спасибо.

– Берите-берите.

Мне не хотелось объедать бедную женщину. К тому же это было просто плоское сахарное печенье, только без сахара. Я оглянулась на Сирила.

– Вперед, – кивнул он. – Парни, удерживавшие бисквитную фабрику Джейкоба, передали оттуда массу печенья, прежде чем сдаться. И с тех пор мы его и едим, столько лет.

Он повернулся к матери.

– Ладно, мама, – сказал он. – Нора приехала из самой Америки, чтобы помочь нам тут.

– Очень мило с вашей стороны, дорогая. Это действительно нужно Ирландии. Хотя в нашей семье дела получше, чем у большинства. Отец Сирила хорошо зарабатывал докером. Но он умер от чахотки еще молодым, и тогда нам стало туго. Правда, я нашла работу – помогала в магазинчике на Мур-стрит, торговавшем всякой всячиной. Нужно было иметь хорошо подвешенный язык, чтобы общаться с покупателями.

– Ты никогда за словом в карман не лезла, мама, да и сейчас такая же.

– Ах, сейчас я уже все это растеряла, – покачала головой она.

– Что ты, мама, ничего ты не растеряла.

Сирил подался вперед и похлопал ее по плечу. У них были очень похожие профили: небольшой изогнутый нос, маленький острый подбородок. Мама-птичка и ее сынок.

У них над головами перед изображением Пресвятого Сердца горела свеча. Все это напоминало мне маленький алтарь в спальне бабушки Оноры.

– А еще, Нора, моя мама хорошо поет, – тем временем продолжил Сирил. – Спой нам что-нибудь, мама.

– Не могу, Сирил. Горло заложило, хриплю.

– Ладно. У меня есть кое-что, чтобы помочь делу.

Он принес флягу.

– Господи, Сирил, откуда у тебя такие вещи? Это же чистое серебро, – сказала она.

– Это пожертвование, мама, на дело. От одного человека, которому это не нужно, поскольку у него такого добра хватает. А внутри – добрый poitín [193]. Досталось мне это от одного священника из глубинки, так что можно быть уверенным, что штука эта чистая.

Он сделал глоток и передал флягу мне.

– Давайте, Нора.

Я отпила, почувствовала, как мне обожгло горло, и начала кашлять.

– Вот видишь, мама? Прочищает все отлично.

На глаза у меня навернулись слезы. Нет, в свое время я выпивала виски. Маккена подавал нам по стаканчику каждое воскресенье – «специально для дам», – но этот был уж больно крепким.

– Не нужно, – отговаривала я его, когда он протянул флягу матери.

Выживет ли старушка даже после одного такого глотка?

– Спасибо, сынок, – сказала она, взяла сосуд двумя руками и бодро запрокинула голову.

Сделав затяжной глоток, она спокойно отдала флягу Сирилу. И ни в одном глазу.

– Очень славно, Сирил. Спасибо тебе.

– А теперь твой выход, мама.

– Еще один малюсенький глоточек, – попросила она и снова взяла у него виски. – Вот теперь хорошо, в самый раз. Я готова.

И она начала петь:

– «Поверь мне: если бы все эти внушающие любовь чары молодости, на которые я сегодня взираю так благосклонно…»

Голос у нее был чистый, без каких-либо хрипов или скрежетов. Она закончила песню и улыбнулась нам.

В этой небольшой теплой комнатке я забыла про Дублин в руинах, который окружал нас.

– Это любимая песня твоего отца, – сказала старушка Сирилу. – И его чары никогда не поблекнут. Потому что он вечно остается молодым. Неплохо, как по мне. Совсем даже неплохо.

– О Дублине нельзя судить, Нора, видя его в такой безотрадный февральский день, когда британские солдаты патрулируют улицы, а ветер выворачивает зонтики наизнанку! – заявила Мод на следующий день.

Я следовала за ней в ее новый особняк, который она недавно купила на краю Сент-Стивенс-Грин – парка, который мог быть просто очаровательным, если бы я не смотрела на него сквозь пелену дождя.

– Стивенс-Грин? По-моему, герои из книги Джойса постоянно шатаются по этому месту взад и вперед, – заметила я.

– Не знаю, – ответила она. – У Джойса Дублин такой уродливый, убогий. То были волнительные времена, Нора. Люди, томящиеся в тюрьмах сейчас, были молодыми студентами университета, полными идей и благородных устремлений. Дублин Джеймса Джойса – не мой город.

Фигура Мод бросалась в глаза – она была одета в черное платье, со шляпки свешивалась черная вуаль. Всем своим видом она говорила: «Я – вдова 1916 года и никому не позволю забывать об этом». Остальные члены комитета обращались к ней «мадам Макбрайд», и она приняла это. Она явилась на ланч в «Грешем» и произвела на всех сильное впечатление. Мод по-прежнему была способна притягивать к себе внимание мужчин.

– Вы своими глазами увидите все разрушения, – сказала она.

– Вы же понимаете, что мы лишь беспристрастные наблюдатели, – ответил ей мистер Дженсон. – И сейчас не должно быть повторения тех неуместных демонстраций, которые имели место, когда в Ирландию прибыл Эдвард Данн со своей группой.

– Не такие уж они были неуместные, – заметила Мод. – Ирландский народ приветствовал их поддержку. – Затем она повернулась ко мне и сказала: – Нора, могли бы вы уделить мне время во второй половине дня, а потом пообедать со мной?

Дженсону это не понравилось, но Мод пообещала, что угостит обедом всех после их возвращения.

– Но для хорошего визита ко мне Норе понадобится определенное время, – заявила она и увела меня из гостиницы.