Керриган Берн - Любовь горца

Филомена покачала головой:

– Мы можем попытаться оставить позади наше прошлое, но я не думаю, что прошлое оставит нас. Оно ведь становится частью нас самих, оно нас формирует и делает такими, какие мы есть. И я не думаю, что кто-то может избежать своей судьбы, мой лэрд.

– Тогда я проклят.

Он поднял глаза на окно и встретил взгляд с витража, который не показался ему теперь сострадательным.

– Почему вы думаете, что прокляты?

Лиама поразило, что он высказал свою мысль вслух. Если бы только она знала! Она бы убежала отсюда, из этого места. От него.

– Вы ведь слышали, как меня называют?

– Да. Вас называют Демоном-горцем.

Когда она произнесла его прозвище своим медовым голосом, оно не показалось ему таким оскорбительным.

– Даже здесь, в моих родных местах, люди думают, что в меня вселился броллахан. Вы в это верите?

Он думал, что такая практичная женщина, как Филомена, будет это отрицать. Поэтому, когда она подняла руку ко лбу и неуверенным движением провела ею до щеки, он был изумлен.

– Сказать по правде, мой лэрд, я сама не знаю, чему теперь верить. Я с трудом верю своим глазам… – Она моргнула, как будто хотела что-то сказать, но передумала. – Вы действительно делали то, о чем они говорят? Выходили на перекресток дорог, чтобы заключить союз с дьяволом?

Лиам горько усмехнулся:

– Нет, барышня, это только миф обо мне. Однако это не значит, что мной не овладел демон. Думаю, он был во мне с рождения. Он существует в моей порченой крови и превращает в зло все, что я делаю. Нет для меня спасения.

– Неужели вы действительно так думаете? – ахнула Филомена.

– Да, думаю.

– Но почему?

Жуткий арктический холод охватил его, когда, сам того не желая, он вспомнил некоторые свои самые страшные деяния.

– Потому что, барышня, на мои плечи навалились такие грехи, что, если я посмотрю правде в лицо, то просто умру.

– Тогда, мой лэрд, хорошо, что у вас есть сила в плечах, чтобы нести эти грехи.

В ее голосе не было серьезности, и это так его удивило, что Лиам снова поглядел на нее. Филомена тоже на него смотрела, и ее обольстительный рот слегка изгибался в улыбке. Лиама согрела эта улыбка, как ранний весенний цветок согревается в первых весенних лучах. На ее волосы через витражи падал синий свет, придавая им фантастический фиолетовый оттенок. А зеленый и золотой смягчали ее черты и так отражались в ее светлых глазах, что, казалось, они горели как угли. Никогда еще Филомена не выглядела такой красивой, как в эту минуту.

– Разве возможно спасение и искупление, если бы не было первородного греха? – спросила она, и на лице ее отразилось беспокойство. – В каждом из нас сидит дьявол, я так думаю. Поэтому мы люди, а не святые. Между искуплением и проклятием существует очень тонкий баланс. Нельзя получить одно, не пересекая границы другого. Не будет света, если не побеждена тьма. Нет мужества, если не побежден страх. Нет милосердия, если не пережито страдание.

Она посмотрела на золотой алтарный крест, мерцающий в темноте, ее губы были сжаты в тонкую линию.

– Нельзя простить, если вам не причинили зла.

– Кто причинил вам зло? – Лиам стал спрашивать, быстро забыв собственные тревоги. – За кого вы пришли сюда молиться?

Но с какой стати он хочет отправить ее обидчика на последний суд?

– Если я расскажу, вы не поверите, – пробормотала она, опустив голову.

– Попробуйте! – попросил он, сам удивляясь, почему он так жаждет ее доверия. И ее признания.

– Все, что я могу сказать вам, мой лэрд: у меня есть свои собственные демоны. – Они снова встретились глазами, причем ее подозрительно сияли влагой. – Благодаря вашей защите, вашей comraich, я надеюсь, они не найдут меня здесь, в Рейвенкрофте.

Внутри него будто что-то растаяло. Возможно, подействовало то, что она попыталась говорить на его родном наречии, или повлияла ее смущенная улыбка, от которой на щеке появилась ямочка, и ему так хотелось потрогать ее губами. Может быть, подействовали ее слова, ведь благодаря им открылся крохотный источник света там, где, он думал, царит тьма безнадежности. Часть его существа ненавидела тот эффект, который оказывала на него эта женщина, потому что она смягчала его сердце, но заставляла твердеть другую часть тела. Возникало новое жизнеутверждающее чувство, чувство неизбежности и ожидания.

Она повернулась лицом к алтарю и отклонилась от него на спинку церковной скамьи. И впечатление пропало.

– Я только что виделась с Эндрю, – сказала она бодро. – Он стал лучше учиться.

Лиам так сильно нахмурился, что ему показалось, его лицо исказилось от напряжения.

– Именно с ним я чувствую, что мне нет прощения. Я олицетворяю только жестокость, тьму и страх. Всю свою жизнь я приносил одни разрушения. Поэтому вернулся в Рейвенкрофт. Меня вела мысль о том, что можно что-то создавать, строить жизнь, оставить для детей цветущее наследие. Ведь я смог помочь созданию только их двоих, и неожиданно мне захотелось к ним вернуться. Как будто, вернувшись, я смогу если не искупить грехи, то молить о прощении. Возможно, изгнать страшные воспоминания, живущие в залах этого дома. Но, кажется, я опоздал.

– Никогда не поздно все исправить!

Она просто не знает, о чем говорит.

– Мисс Локхарт, Мена, я должен вас спросить. Вы видели, что сегодня произошло? Возможно ли, что Эндрю столкнул ту бочку?

Глаза Филомены расширились, как будто она только сейчас поняла, что так его тревожило, что было его самым большим страхом, и она энергично затрясла головой.

– Я не вполне уверена в том, что видела, но уверена, что это был не он, мой лэрд. Я знаю, что ваш сын в последнее время был сердит и мрачен как туча. Но я нашла Эндрю в его комнате сразу после того случая. Он к тому времени был уже в замке.

Она выпрямилась и поспешила ответить на его скептический взгляд.

– У нас с ним случился замечательный разговор, в наших отношениях произошел заметный прогресс. Думаю, что в ближайшие дни у вас будет повод быть им довольным. Я знаю точно, что он к вам придет и у вас будет повод наладить отношения.

Лиам облегченно откинулся на спинку сидения, он обрадовался даже больше, чем ожидал.

– Неужели вы действительно верили, будто ваш родной сын может причинить вам вред? – спросила она недоверчиво.

Однако среди Маккензи так поступал не один сын. Лиам склонил голову:

– Я все больше убеждаюсь, что вы настоящий ангел, присланный, чтобы присматривать за моими детьми. И противостоять дьяволу, который их породил.

Лиам не был уверен, но ему показалось, что щеки гувернантки покраснели от смущения.

– Вряд ли я ангел, – прошептала она и склонилась к нему так, что он понял – она делает это неосознанно. – Ваши дети чувствовали себя без вас брошенными. Позволительно ли мне задать вам вопрос: что так долго удерживало вас от возвращения?