Мирей Кальмель - Леди-пират

— Вы нашли этот адрес в дневнике Анны де Писсле?

— Да, месье. Я солгала бы, сказав, что попала сюда случайно.

Мадам Дюма побледнела и прикрыла ладонью тонкие губы.

— Значит, вам известно… — простонала она.

Супруг бросил на нее грозный взгляд, в котором читался приказ замолчать. Доверившись интуиции, Эмма поспешила воспользоваться волнением стариков.

— Успокойтесь, — мягко сказала она. — Я далека от мысли предъявлять свои права на богатство, которым вы обладаете: у меня самой денег и прочего добра более чем достаточно. Раз вы это обнаружили, вам и владеть.

— Благодарю, — поклонился мэтр Дюма, но взгляд его стал куда острее прежнего.

За долгую свою карьеру он лучше многих познал, сколь разнообразны приемы мошенников, и, какой бы ни была блистательной, грациозной, обворожительной его нежданная гостья, был уверен, что она лжет.

Однако, хоть он и не поверил сказкам о ее родстве с прежней владелицей дома, мэтр Дюма должен был признать, что мадам ничуть не походила на тех любопытствующих, которые, порой под самыми ничтожными и смехотворными предлогами, являлись к нему. Эмма де Мортфонтен явно была из другого теста, и мэтру Дюма стало интересно понять, из какого именно.

Эмма покашляла в кружевной платочек. Ее обуревало желание узнать возраст этого человека, разглядывавшего гостью без тени смущения и нисколько не таясь, как будто он был бесконечно далек от всех этих условностей, продиктованных этикетом. Такое поведение нередко свойственно старикам. Правда, сама она столкнулась с подобным лишь однажды в своей жизни: таким был ее сосед по поместью в Ирландии, тот самый, с кем она судилась. Незадолго до смерти он потребовал, чтобы госпожа де Мортфонтен пришла к нему. Эмма согласилась — из любопытства и своеобразного удальства. Она уже получила желаемое: благодаря Уильяму Кормаку кляуза Брюзги, как она прозвала соседа, должна будет уйти в могилу вместе с ним.

Он принял ее, лежа в постели, едва ли не на смертном одре, однако с таким достоинством, какого Эмма и предположить не могла. Она явилась к нему, уверенная в своем триумфе, в восторге оттого, что выиграла это отвратительное дело, победила в войне корыстей, но ушла от соседа взволнованная, смущенная и пристыженная. Брюзга проявил в беседе с ней благородство и величие души, каких ей — она сама это понимала — никогда не обрести. И произвел на нее такое впечатление, что Эмма де Мортфонтен почтительно проводила его в последний путь и, следуя за катафалком, везущим останки Брюзги на кладбище, впервые в жизни испытывала сожаление о ком-то и угрызения совести.

Мэтр Дюма подействовал на нее так же. И она решила закончить визит прежде, чем опять ощутит себя неприятно уязвимой.

— Анна де Писсле часто упоминала в своем дневнике об одном предмете, который ее просто околдовал и был подарен ей Франциском I одновременно с этим особняком. Предмет из хрусталя…

— Полагаю, вы имеете в виду череп, — немедленно отозвался мэтр Дюма.

Эмма почувствовала, как учащенно забилось ее сердце. Она кивнула:

— Значит, вы обнаружили его.

Вновь вмешалась мадам Дюма:

— Он был спрятан вместе с прочими сокровищами Анны де Писсле…

И вновь муж перебил ее, явно недовольный тем, что было сказано больше, чем ему хотелось. Тем не менее молчать дальше было уже нельзя. Впрочем, и для того чтобы лучше прощупать намерения гостьи, полезнее было открыться ей. Ему ведь в общем-то нечего терять. Он слишком стар, чтобы теперь о чем-нибудь тревожиться, даже при условии, что любопытство его удовлетворено далеко не полностью.

А любопытство было единственным, что его удерживало в жизни. Любопытство и занятия алхимией.

— Я купил этот особняк почти двадцать лет тому назад, — начал он, но прервался и попросил жену налить им с посетительницей еще по глоточку ликера из вербены. — Я тогда только что вышел в отставку, накопив солидное состояние. Но жилье до того у меня было служебное, то есть мы с женой остались, можно сказать, бездомными. А этот особняк как раз выставили на продажу. Моей супруге он пришелся по вкусу, тем более что нам рассказали, будто он служил пристанищем любви короля Франции и его фаворитки. Жанна, супруга моя, вообще помешана на истории. Мои собственные интересы лежали в иной области. Я всегда искал великое творение…

— Великое творение? — перебила мэтра Дюма Эмма.

— Магистериум, философский камень, эликсир долголетия, панацею, если угодно, средство обращать все неблагородные металлы в благородные, свинец в золото… Мне нравится — и это удовольствие лежит далеко за пределами чисто материальных возможностей — перегонять кислоты и выпаривать ртуть, работать с сурьмой и корнем мандрагоры. Мне нравится играть в ученика чародея и заниматься наукой, идя по следам Великих Посвященных. И все-таки я только любитель, и самое большее, на что оказались способны мои зелья, — очистить несколько драгоценных камней от портивших их пятен. Могу без всякого стыда признаться, что страсть — далеко еще не всё, а ум — тем более. Необходим дар, необходима способность к предвидению. А у меня нет и не было ни того, ни другого. Зато в те времена, о которых идет речь, у меня появился блестящий ученик — тонкий, умный и любознательный. Совсем юный — ему едва исполнилось пятнадцать лет. Я должен был обучить его профессии прокурора, но его куда больше интересовали мои причуды, моя блажь, и работал он до того успешно, что я после ухода в отставку охотно согласился принимать его в лаборатории, чтобы вместе продолжать исследования — всякий раз, как у него найдется свободное время. И находилось это свободное время все чаще и чаще. До тех пор пока я всерьез не обеспокоился тем, что молодой человек рискует своим будущим, проводя рядом со мной дни и ночи в занятиях алхимией. Он уже забросил учебу в университете — да так, что его исключили из числа студентов, и карьера прокурора для моего ученика, таким образом, закончилась, не успев начаться.

— А кто же он был такой? — спросила мадам де Мортфонтен.

— Откуда родом — до сих пор для меня загадка, и как он меня нашел — тоже, — признался мэтр Дюма. — Однажды утром, когда я вышел из кареты у своего дома, ко мне шагнул юноша, потряс перед моими глазами увесистым кошелем, посмотрел мне в лицо, и взгляд его показался мне открытым и гордым. А молодой человек назвал меня по имени и сказал так: «Я хотел бы стать таким, как вы, прокурором. Обучите меня своему делу так, как можете только вы сами, и я заплачу вам гораздо лучше и больше, чем заплатил бы кто-либо другой». Вообще-то это было нарушением всех правил и обычаев, но мне кажется, именно прямота юноши, безусловно, знающего, что он идет наперекор правилам, мне и понравилась тогда более всего. Подкупила она, а не деньги. Я пригласил его войти, принялся расспрашивать. Меньше чем за час мальчик доказал мне, что имеет прекрасное образование, отличается упорством, живостью и глубиной ума, какими немногие могли бы похвастать. О детстве мой гость говорил скупо: рано остался сиротой, происхождения благородного, но, если он откроет, какого именно, его накажут так строго, что он предпочел бы умолчать об этом, а лучше — забыть навсегда. Мне пришлось довольствоваться предположениями, хотя ни одно из них меня не удовлетворило. Однако всякий раз, как я мог приблизиться к разгадке тайны, юноша с притворным простодушием выдвигал аргумент, опровергавший мои домыслы и отдалявший меня от истины. Я же сказал вам, сударыня, он просто необычайно, редкостно одаренный человек!