Мирей Кальмель - Леди-пират

— И знаете, что он сделал, сударыня? — перебила мужа мадам Дюма, возбужденно блестя глазами.

Эмма рассеянно покачала головой, растроганная куда больше, чем согласилась бы признать.

— Он засмеялся, наш Матье, и пообещал нам жизнь почти вечную, ну, по крайней мере, исключительно долгую, добавил, что он искренне полюбил нас и что по этой причине отказывается работать прокурором, предпочитая поиски Великого Творения… И рассчитывает таким образом долго-долго не расставаться с нами!

— Но самое удивительное, госпожа де Мортфонтен, — добавил мэтр Дюма, немного помолчав, — что он сдержал свое обещание.

Отставной прокурор взял дрожащую руку жены. Они обменялись долгими понимающими взглядами, и это еще больше разволновало Эмму. Никогда она не была свидетельницей такой огромной, такой преодолевающей все обстоятельства, такой… такой взаимной любви! Перед ее мысленным взором возникло лицо Мери Рид, но она раздраженно отмахнулась от этого воспоминания. Нечего тут раскисать, нечего поддаваться отчаянию, мало ли кого нам в жизни не хватает… Она пришла в этот дом с совершенно определенной целью.

— Что вы хотите этим сказать, мэтр Дюма? Матье присоединился к вам в занятиях алхимией и стал искать философский камень? Так?

— Да-да, именно так, — без колебаний подтвердил старик. — Он прожил с нами два года. Но удивительно, что вдохновение снисходило на него отнюдь не у стола с ретортами. Нет. Он закрывался в подвале с этими сокровищами, брал в руки череп, смотрел в его пустые глазницы. Каждый день — по несколько часов подряд. Мальчик утверждал, что хрустальный череп успокаивает его, помогает мыслить, концентрировать внимание, анализировать приходящие в голову идеи и словно бы раскладывать их по полочкам. Но сам я могу утверждать, что никакой магии там не было, потому что когда я, по примеру Матье, взял в руки череп и уставился в его глазницы, надеясь, что стану гением, ничего подобного не произошло, и, положив его обратно, я остался точно таким, каким был. Впрочем, мальчик в любом случае был умнее и талантливее меня… Два года пролетело, и Матье покинул нас, он отправился в Венецию, где решил обосноваться, и череп увез с собой, сказав нам, что с его помощью станет помогать людям умерять их тревоги и волнения. Он мечтал объединить народы, прекратить войны, научиться предупреждать и останавливать эпидемии, словом, создать такой строй, при котором счастье будет поровну распределено между всеми людьми — от самых простых и подневольных до великих мира сего… Он мечтал о лучшем мире, сударыня, и я, такой, каков я есть, такой, каким вы меня видите, познавший сердца и грехи людские, способный похвастаться тем, что сразу безошибочно отличу невинного от виновного, просто по глазам, так вот, я, сударыня, склонился перед этим мальчиком, обнял его, как сына. Да он и стал нам сыном… Не знаю, хрустальный ли череп его вдохновил на эти немыслимые, эти нелепые в нашем мире, неосуществимые мечтания, но если и есть на Земле один-единственный человек, который хочет и может добиться их осуществления, то это Матье. Да, труд это долгий и тяжелый, задача непростая, но он и сейчас продолжает трудиться. От стариков, больных, обделенных судьбой, из тени он переходит к властным и богатым, от них — снова к нищим и сиротам… И со всеми он одинаков. Он повелел называть себя маркизом де Балетти, но мы-то, мы-то теперь знаем и его настоящее имя!

— Однажды он открылся нам, наш мальчик, — вздохнула мадам Дюма. — «Знайте, как бы я ни назывался сам и как бы ни называли меня другие, для вас, дорогие мои, я отныне и навсегда останусь вашим сыном, Матье Дюма, графом де Сен-Жермен», — написал он нам…

— Но почему же тогда «графом де Сен-Жермен»? — позволила себе удивиться Эмма.

— Из-за любовных писем Франциска I к Анне де Писсле. Мы нашли связку этих писем в одном из сундуков. Король подписывался в них так: «Я, Франсуа, граф де Сен-Жермен», видимо, из любви к городку Сен-Жермен-ан-Лэ, где обосновался. Замок там был перестроен его стараниями в соответствии со вкусами Анны де Писсле и часто служил приютом для влюбленных, прежде чем стать излюбленной резиденцией короля… Их гнездышком…

Эмма поднялась. Теперь она знала достаточно. Познакомиться с маркизом де Балетти в Венеции будет легче легкого.

— Благодарю вас, — поклонилась она хозяевам дома. — Я пришла сюда, движимая любопытством, ухожу — получив в подарок увлекательнейшую историю.

— Вы намерены теперь отправиться в Венецию? — спросил проницательный старик.

— И впрямь очень хочется посмотреть на этот череп. А на что он похож?

— На человеческий череп и похож, только прозрачный. Размеры те же. У него подвижная челюсть, и механизм ее действия столь же непостижим, сколь и структура напоминающего хрусталь материала, из которого череп изготовлен. Достаточно направить на него обычный луч света, и «хрусталь» начинает светиться. Из глубины. Признаюсь, ничего красивее я за свою жизнь не наблюдал…

— Надеюсь, ваш приемный сын удостоит меня знакомством, — сказала Эмма.

Мэтр Дюма, в свою очередь, встал, чтобы проводить гостью до двери.

У порога Эмма остановилась и задала еще один вопрос:

— А что позволяет вам думать, будто ваш Матье действительно нашел философский камень?

Взгляд старика заискрился лукавством:

— Мне было семьдесят три года, когда все это произошло, сударыня, а моей супруге пятьдесят. Сочтите сами, сколько нам теперь. Сочтите — и вы поймете, какие тут чудеса произошли.

Эмма разинула рот.

А старик, раскланиваясь, так подмигнул ей, так глянул, так сумел выразить в одном взгляде на нее и незаурядную мужскую силу, и неукротимое желание, и несокрушимое здоровье, что Эмме ничего больше не оставалось, кроме как ретироваться, пораженной очевидностью…

— Ну и лицо у вас сейчас, миледи, — удивился Джордж, дождавшись хозяйку и двинувшись ей навстречу. — Что это вас так потрясло там? И почему так долго? Я уже начал тревожиться…

Все, что Эмма смогла вымолвить ему в ответ, было число. Число — невозможное, невероятное. Число, которое опрокидывало все бытовавшие до сих пор представления о человеческой природе.

— Девяносто три! Мэтру Дюма девяносто три года! — ошеломленно твердила она.

Джордж не позволил себе никаких комментариев, хотя во взгляде его читалось полное непонимание происходящего. Но он знал, что постепенно хозяйка введет его в курс дела и расскажет все подробности, которых пока так недоставало. Она ускорила шаг, вместе они подошли к карете, и там Эмма добавила вдруг, тихонечко, с горящими глазами:

— Черт побери, Джордж, если все, что мне рассказал старик, правда, значит, Тобиас был на верном пути. И мы напали на след чего-то куда более ценного, чем клад, за которым охотились… По следу и пойдем!