Карен Робардс - Желание под солнцем

– Они знают, что я женщина, Джосс, – перебила его Лайла. – Тебе больше не нужно меня защищать.

Джосс взглянул на нее. Капитан тоже. В его взгляде сквозило ясное предупреждение помалкивать.

– Мисс Реми утверждает, что вы цветной. Она говорит, что вы стоите пять сотен долларов и что вы ее раб. Что вы на это скажете?

Джосс снова взглянул на Лайлу, и его глаза вдруг сделались колючими.

– Я никогда не оспариваю слово леди, – сказал он наконец, и его рот скривился в презрительной усмешке.

– Значит, вы раб, принадлежащий мисс Реми? Или ее отцу? Я хочу четкий ответ: да или нет.

– Джосс… – Это вырвалось у нее непроизвольно, вызванное неожиданной резкостью его лица.

– Замолчите, мисс!

Лайла замолчала. Ей оставалось лишь жалобно смотреть на Джосса, зная, что он должен думать. Но что еще она могла сделать?

– Да или нет? Я не собираюсь ждать весь день!

Джосс смотрел на нее, как ей показалось, бесконечно долгое мгновение, и его зеленые глаза были холодны как лед. Затем сказал:

– Кем бы леди ни была, но она не лгунья. Если она говорит, что это так, значит, так.

Для капитана этого было достаточно.

– Черт, бросьте его в арестантскую, заприте ее в каюте и давайте наконец займемся делом. Груз нельзя надолго задерживать, и мне не улыбается быть должным пятьсот долларов, да еще и платить за испорченный груз. Разберемся с ними, когда прибудем на Барбадос. И я не забыл про награду, которую вы обещали, барышня.

Несколько минут спустя Лайлу под охраной повели, а Джосса наполовину тащили, наполовину несли двое матросов позади нее. Когда она подошла к люку, то услышала хриплый крик, донесшийся с передней части корабля. Повешение началось.

Конвоир взял ее за руку неожиданно вежливо и повернул ее в сторону коридора, в то время как конвойные Джосса начали спускаться вместе с ним дальше, в недра корабля. Лайла остановилась.

– Я бы хотела посмотреть, где его будут держать, если можно.

Трое моряков переглянулись, пожали плечами и разрешили ей спуститься вслед за ними по узкой лестнице, по которой потащили Джосса.

Арестантская на «Красотке Беттине» состояла из одиночной камеры, темной, сырой и неуютной. Сердце Лайлы упало, когда она увидела, где они собираются оставить Джосса. К счастью, это должно быть всего на несколько дней и в любом случае лучше, чем повешение. Она лишь надеялась, что Джосс тоже посмотрит на это таким образом.

Лайла стояла за дверью в коридоре, в то время как Джосса внесли и положили на койку, составленную из двух ящиков. Молодой матрос, сопровождающий ее, больше не держал Лайлу за руку, очевидно, теперь воспринимая ее как юную леди, а не девицу из пиратской шайки. Не остановленная никем, она шагнула в камеру. Двое конвойных положили Джосса на живот, принимая во внимание рану на затылке. Она больше не кровоточила, насколько видела это Лайла в тусклом свете единственного фонаря, висящего на крючке в коридоре. Но волосы слиплись от крови, и он был очень слаб.

– Джосс… – начала она, понизив голос, пока матросы ждали ее у двери камеры.

Он лежал, положив голову на руку. В темноте глаза его блестели жестким зеленым светом.

– Вероломная сука, – сказал он. У Лайлы перехватило дыхание.

– Джосс…

– Мисс, вам пора уходить. Капитан велел запереть вас в каюте, а мне нужно возвращаться на палубу.

Лайла кивнула в ответ и отвернулась, времени на объяснение у нее не было.

Когда дверь с лязгом закрылась позади нее и была заперта одним из мужчин, которые принесли Джосса, она обратилась к своему сопровождающему:

– Не могли бы вы позаботиться, чтобы он получил медицинскую помощь? Он… как я сказала, очень ценный.

Матрос поджал губы:

– Я спрошу капитана Ратледжа. Это ему решать. И Лайле пришлось удовлетвориться этим.

В течение трех дней Джосс оставался один в мрачной сырости арестантской «Красотки Беттины», если не считать единственного визига корабельного доктора, который осмотрел его затылок, присыпал рану каким-то вонючим порошком, ушел и больше не появлялся. Крайне спартанская обстановка не особенно беспокоила Джосса, чего нельзя было сказать об одиночестве. Не то чтобы ему хотелось водить дружбу с членами экипажа. Он был рад, что видел их всего несколько коротких минут в день, когда они просовывали поднос через приоткрытую наполовину деревянную, наполовину зарешеченную дверь.

Человеком, которого ему не терпелось увидеть, была Лайла.

Чем больше он размышлял над ее поступком – а поскольку, кроме размышлений, заняться было больше нечем, он думал над этим постоянно, – тем в большую ярость приводило его ее предательство. После всего того, что было между ними, то, что она сказала первому же попавшемуся сочувствующему, что он раб, вызывало у него непреодолимое желание свернуть ей шею. Ему хотелось трясти ее до тех пор, пока голова не оторвется. У него чесались руки перебросить ее через колено и шлепать по заду до тех пор, пока не заболит рука.

Вероломная маленькая сучка утверждала, что любит его, и он поверил ей. Но едва вновь оказавшись в пределах цивилизации, она позволила слепым предрассудкам, с которыми выросла, низвести его до положения недочеловека, недостойного целовать даже ее подол, не говоря уж о губах. Не говоря уж о том, чтобы жить с ней, любить ее, жениться на ней, быть отцом ее детей. Сука!

Где-то в глубине души он знал это, хотя надеялся и молился, что ошибается, знал, что в конце концов та злополучная капля крови встанет между ними. Он знал, что она никогда не признается в холодном, безжалостном свете дня и общества, что любит раба. Цветного раба. Потому что ему было тяжело признаваться в этом даже себе самому. Эта малая примесь крови от предка, далеко-далеко отстоящего от него на генеалогическом древе, значила больше, чем его образование, воспитание, характер.

Эта крошечная примесь крови делала его чернокожим перед законом и обществом.

Лилейная мисс Лайла спала с мужчиной другой расы. Кем это ее делает? Или, скорее, чем, если ее благородная семейка и рафинированные друзья прознают об этом? В лучшем случае парией. В худшем падшей женщиной, проституткой, шлюхой.

Терзаемому злостью и горечью Джоссу хотелось раструбить об их связи всем и каждому без разбору. Как бы съежилась эта высокомерная маленькая сучка, когда свет узнал бы, какая она на самом деле пуританская лицемерка.

Но он джентльмен, пропади все пропадом, а джентльмен не хвастается своими победами, как бы гадко леди ни повела себя по отношению к нему.

Маленькая сучка была чертовски горячей. Она хотела его, как какого-нибудь самца, черт бы ее побрал, и в этом заключалась правда. И, возвратившись в скором времени в лоно семьи, она выйдет замуж за этого неотесанного фермера, Кита, или Карла, или как там его, если он не утонул. Но даже если утонул, она выйдет за кого-нибудь другого вроде него.