Робин - Проснись, моя любовь

Морриган, Элейн. Почему она беспокоится? Это ее тело, пока она в нем, не так ли? Она любезно предоставила Морриган те же права на тело в двадцатом столетии и скрепила сделку, допив шестой бокала вина.

Неужели этот бесконечный парад блюд никогда не прекратится? Даже пухленькая Элейн не смогла бы справиться и с четвертью того, что было выставлено, словно жертвоприношения. Или, возможно, жертвоприношением была она , агнец, откармливаемый перед закланьем.

Элейн подкрепилась еще одним глотком вина, с неким удивлением глядя на бокал. Она не заметила, как лакей наполнил его. Поистине, бездонная чаша.

Она сделала маленький, дразнящий салют в сторону центра. Ну и на здоровье, его «святейшество задница» может съесть ее, но он получит похмелье жертвы.

Абсурдность этого поразила Элейн посреди глотка. Она захихикала; вино выплеснулось на белый шелк, оставив большие красные пятна. Когда белое вино заменили на красное?

Слуга салфеткой промокнул запятнанную скатерть и снова наполнил бокал, как будто плеваться за ужином было в порядке вещей. Он ловко убрал не тронутую говядину и поставил перед ней десертную тарелку.

Элейн посмотрела на пирог с пудингом. Выглядел он очень привлекательно. Элейн, у которой было пятнадцать лишних килограмм, могла бы проглотить его за секунду. Ну хорошо, не проглотить… по крайней мере, не так как жадно, как она раньше съела жаренное мясо. Но она бы выпила только один стакан вина и пристальное внимание уделила бы пище.

В уголках губ заиграла улыбка. Хорошо, что она не была полной Элейн и не боялась шокировать степенного супруга. Она не должна волноваться о супруге, по крайней мере, до тех пор, пока другой муж не показывался. И впервые в жизни она выпила слишком много. И, Бог мой, как это было здорово .

Она поднесла бокал к зажженной свече. Заискрились рубиновые огоньки. Элейн поднесла бокал к губам и вдохнула букет, позволяя алкогольным парам коснуться ноздрей. Изящно пригубив немного вина, она позволила ему прокатиться вниз по языку — так, как учили на скучных дегустационных вечеринках в той, другой жизни. Она проанализировала вкус, полуприкрыв веки. Сухое, легкое, с тонким оттенком красное. Превосходно. Остаток она выпила залпом. Слуга убрал нетронутый десерт. Его место заняло блюдо с фруктами и орехами. Но бокал остался пустым. Элейн сердито зыркнула на него. Лакей остался беспристрастным, как сфинкс.

Проклятые официанты. Проклятые слуги — официанты.

Ну и черт с ними со всеми. Они не нужны ей.

Ей вообще никто не нужен.

Волна тошноты поднялась к горлу Элейн. Она прикрыла рот ладонью.

Элейн больше в вине не нуждалась.

Черно-красно-белая ливрея отступила, а затем устремилась к лицу. Она с благодарностью приняла помощь слуги, отодвинувшего стул и поднявшего ее на ноги.

— Миледи, как вы себя чувствуете? Вызвать горничную?

Элейн открыла рот, но тут же закрыла, побоявшись, что все выпитое и съеденное тут же вернется. Она тряхнула головой, затем вернула голову прямо. Движение превратило комнату в смерч. Слуга взял ее за руку и повел к дверям.

Элейн вышла из комнаты, попав в Тадж-Махал — все вокруг было черным и белым, золотым и нефритовым.

Где она?

Слуга-официант передал Элейн другому слуге. Все мужчины, казалось, одевались одинаково, а все женщины носили белые чепчики, черные платья и передники, как на упаковках хлопьев «Тетушка Джемима».

Почему она переваливается, как краб?

Ах, да-а-а-а, она же калека. Босоножка-хромоножка. Хромужка-безмужка. Она захихикала. Хромушка-хохотушка.

Элейн скользила вверх по лестнице, покалеченная нога принадлежала кому-то другому, возможно, человеку в черно-красно-белой ливрее. Внезапно она очутилась в своей комнате. По крайней мере, это было похоже на ее комнату. Та же самая желтая занавешенная шелком кровать, тот же самый восточный ковер. Но всюду были свечи. Зажженные свечи. И в камине хрустели и потрескивали поленья.

Элейн поковыляла к кровати. Ее желудок кувыркнулся. Она повернулась и побежала к японской ширме.

И моментально протрезвела.

Горшок куда-то делся!

Она икнула. Горькая желчь заполнила рот.

Элейн кинулась к кровати, потом нырнула под кровать. Твердый прохладный фарфоровый сосуд звал ее так же, как ранее ванна. Она отбросила крышку и ее вырвало. Какой-то незатронутой вином частью сознания, она откинула темные волны обрамлявших лицо волос.

Ее рвало и рвало. Маленькие кусочки неусвоенной пищи плавали в океане бело-красного вина. Наконец, она поднялась, покачнувшись влево — проклятье, должно быть, потеряла туфельку, это все его вина, этого чертова лорда — и с этой мыслью упала лицом вниз на одну из трех вращающихся перед глазами кроватей.

Забавно, но раньше кровать не казалась ей такой твердой. И такой низкой. Шелковые простыни и бархатное покрывало ощущались, как шерсть. Она подложила руку под щеку.

Потеряв сознание, она не потеряла совесть. Как только темнота опутала разум, она вспомнила, что она, Элейн, в теле Морриган. И поцелуи Мэтью никогда — никогда не вызывали в ней те чувства, что пробудил лорд.

Чарльз с усилием стянул сапог. Злобная ухмылка искривила губы. Можно поспорить, шотландская ведьма, охраняющая добродетель его жены, как зловонный огнедышащий дракон, не знает, что эту песню написал Роберт Бернс.

— « На заседании суда» — Черт!

Сапог перелетел через всю комнату, Чарльз растянулся на кровати в одном сапоге. Он закрыл глаза, поддавшись убаюкивающему действию нескольких бутылок низкосортного виски, выпитых в ближайшей таверне.

Бледный рассвет осветил небо позади раскрытых занавесок. Блики золотого кольца на пальце Морриган блестели у Чарльза перед глазами. Он снова увидел смысл возвращаться домой. Почувствовал на секунду, что, в конце концов, из этого неудачного брака может хоть что-то получиться. Но затем все внутри сжалось от холодного пустого взгляда Морриган и ледяной хрупкости ее тела.

Пусть черти возьмут ее душу в ад и вернут назад! Она должна была понимать, что означает это кольцо. Должна была знать, что надев его, она сделала жест примирения. Знак того, что желает быть его женой не только формально.

Больное горло.

Как же. Когда он поцеловал ее сегодня вечером, вернее вчера вечером, ее горло было не более больным, чем его собственное. На его губах до сих пор вибрировал ее возглас: «Остано…»

Но она не была холодна, эта девочка-невеста, нехотя превращавшаяся в его жену. Зато он продемонстрировал ей свои садистские наклонности. Она имела вкус горячей женщины с легким ароматом жареного мяса и щелочного мыла.