Мила Бояджиева - Поцелуй небес

- Я уже думала, что больше не увижу тебя. И не увидела бы - ведь только за пять минут до твоего появления посадили на цепь свирепых волкодавов, чтобы впустить в дом ночного гостя. Собаки разорвали бы тебя в клочья! - Ванда прижалась к плечу своего спутника, не сводящего глаз с дороги.

- Это я у же не надеялся увидеть тебя после того... Ну, дело в том, что гадалка предсказала мне черные дни... Я разыскал тебя, а когда увидел в холле этого господина, решил, что тебе лучше быть подальше от него. За ним числятся плохие дела. - Амир излагал ситуацию без всяких эмоций, будто речь шла о повседневных заботах. Он не имел права, да и не хотел пугать Ванду и уже решил, как поступит дальше: спрячет женщину в надежном месте и предупредит ИО о готовящемся на нее покушении. Организация предъявит убийцам ультиматум о неприкосновенности госпожи Динстлер, гарантируя ее молчание. Сейчас же необходимо было оторваться от весьма опытного преследователя. Амир не сомневался, что шум воды в апартаментах Ванды мог ввести его в заблуждение максимум на двадцать минут. Учитывая сложную переправу через ограду, следовало предположить, что серебристый "опель" уже висит на хвосте у БМВ. Если только убийца не передумал или не свернул на другую дорогу.

Как всегда в ситуации повышенной опасности Амир почувствовал прилив сил и обострение ощущений. Древний инстинкт бедуинов наделял его сверхзоркостью и сверхчутьем в ситуации охоты - не важно идешь ли ты по следу хищника, или он рыщет за твоей спиной. Кровь пульсировала с удвоенной силой, нервы трепетали, на сосредоточенном лице лежала печать покоя.

Впереди, в бархатном мраке, светились леденцовой россыпью габаритные огни легковушек и трайлеров, на встречной полосе с ракетным свистом проносились редкие автомобили. Где-то на холме, описывая танцевальный полукруг, двигалась подсвеченная прожекторами, вытянутая в небо церковь, будто парящая над темными перелесками и спящими деревеньками. Ночь летела навстречу - огромная, опасная, колдовская.

Амир резко прибавил звук, поймав на радиоволне вкрадчивые переливы мандолины, начинающие тот самый, популярный в России семидесятых вальс Нино Ротта к невиданному тогда еще советским человеком кинофильму "Крестный отец". Музыкальные фразы наливались силой, ввинчиваясь в душу, незаметно вступил оркестр и мощным фронтом двинулся в наступление... Прошлое вернулось, обманным жестом иллюзиониста переменив декорации: по сторонам темнел заснеженный ельник, черный лимузин катил молоденького Амира и нарядную Ланку в сияющий "Метрополь" - прямо в жадные объятия Хосейна. Как бы поступил он теперь, зная последующий ход событий? Приказал бы шоферу развернуться и мчать подальше от Москвы? Попросил бы в СССР политического убежища и, женившись на Ланке, стал бы давать уроки арабского студентам Института восточных языков, скрываясь от гнева Хосейна? Да нет - он и теперешний, поступил бы точно так же, потому что навечно вытравлена в его сознании преданность Господину. Несмотря на то, что до скончания дней, не перестанет терзать его страсть к этой женщине - той, что под новым именем и в новом воплощении сидела рядом с чувственной отрешенностью, глядя на несущуюся навстречу ночь.

- Я хочу помочь тебе. Ты должна слушаться меня. Ты всегда слушалась меня, Лана, - сказал Амир, и даже не спохватился, спутав имена. Ванда посмотрела на него с грустью сомненья:

- Ты все это делаешь ради той, другой, чью фотографию мне показывал?

- Для тебя, Ванда. И тебе лучше не знать, как многим я рискую. Помолчав, она спросила:

- Мы действительно так похожи?" - ее рука крадучись скользнула по его бедру. - И ты все же предпочитаешь меня? - Вандины пальцы нащупали "молнию" и потянули замок.

- Ты и она - для меня одно и то же. Ее давно уже нет, а ты - моя женщина. ...Опять был маленький придорожный отель. Амир свернул к нему, неожиданно это решение. Самолет, должный унести их в далекую страну на южноафриканском континенте, где госпожа Динстлер сможет переждать опасность, все равно вылетает вечером. Преследователь, по всей очевидности, сбился со следа. Да и вообще, какое все это имеет значение, если за дверью одного из этих номеров любовников ждет большая теплая постель. Амир, пребывающий в несвойственной ему легкомысленной размягченности, позволил расслабиться своим всегда натянутым как струна нервам, неумело усыпляя природную восточную подозрительность. Завтра он запустит механизм прикрытия, спрячет Ванду, предупредит ИО. А пока - несколько часов законного, дарованного в награду за прежнее самоотречение, блаженства.

Спящий отель казался вымершим, а их комната на пятом этаже самостоятельным, обособленным миром, парящим в безопасной недосягаемости. Внизу, на стоянке поблескивали в холодном, наполненном мелкой моросью свете фонарей, крыши автомобилей, красно-зеленым заревом мерцала реклама бензоколонки, а где-то, совсем в другом мире, позвякивало стекло в разгружаемых у ресторанчика ящиках с пивом.

Закрыв за собой дверь, они обнялись и простояли так целую вечность, не спугивая движениями победно вскипающее желание.

Если бы Амир не был так предан идее о лучшем, неземном существовании, то мог бы с уверенностью сказать, что познал в часы, проведенные с Вандой, совершеннейшее блаженство. Вот он - соблазн. Вот почему Аллах предостерегает преданных ему от увлечения женщиной, особенно иноверкой. "Он боится конкуренции" - лезли в голову крамольные мысли, в то время как губы спешили впитать сладкую отраву любовного дурмана.

Они, конечно же, сходили с ума. Ванда не удивлялась даже, как мало тревожат ее мысли о настоящем и будущем, заботы и ответственность жены и матери, всегда оттеснявшие на второй план личные проблемы. Она, не подозревавшая в себе до встречи с Амиром, такой всепоглощающей сексуальности, боготворила этого в сущности, малознакомого и непонятного мужчину. Серебряная седина в смоляных волосах, гибкое сильное бронзовое тело, тяжелый взгляд непроницаемых как ночь глаз, заставляли ее трепетать от самозабвения, желания подчиняться и удовлетворять, быть рабыней, податливой игрушкой в его опытных, ловких руках.

Если бы ее спросили сейчас, для чего она родилась на свет, Ванда|, не задумываясь, ответила бы: "Вот для этого самого!"

И это длилось бесконечно, вознося на горячей волне к солнцу и бросая в темную пучину, лаская и мучая...

Вынырнув в очередной раз из полудремы, Ванда обнаружила пасмурное утро за спущенными вишневыми шторами и пустое место на постели рядом с собой. Смятые простыни и одеяла еще хранили тепло. Она обняла подушку, пахнущую какими-то особыми, волнующими восточными ароматами. Ей мерещились то караваны верблюдов, груженых прянностями и благовониями, плывущие в раскаленной пустыне, то прохладные, обсаженные цветущими кустами граната дворики сладострастных гаремов с бесшумно ступающими темнокожими евнухами. Одни из них, в шелковых шальварах, с золотым блюдом янтарного рахат-лукума, направился прямо к ней, возлежащей на пышных, покрытых алой парчой тюфяках. Стальной, леденящий нечеловеческий взгляд. Холодные, жесткие, словно крючья, пальцы. Ванда закричала, но крик получился беззвучным, как часто бывает в страшном, прилипчивом сне...