Ольга Смайлер - Тростниковая птичка

Ужинали мы вдвоем, устроившись с ногами на диване в холле, под бормотание галавизора, держа тарелки на весу и ведя шутливую войну за пульт. А потом наступала ночь, принося с собой совсем другие мысли и чувства.

Я снова проснулся сразу после рассвета, но лишь улыбнулся предвкушающе: кажется, я начинаю любить раннее утро, особенно если рядом со мной, доверчиво прижавшись спиной, спит моя Птичка. Это был день Рубежа, который должен был начаться и закончиться совсем иначе. Я никак не мог поверить, что сейчас все происходит на самом деле, впрочем, у меня был прекрасный способ доказать реальность происходящего самому себе.

Потянувшись, я приобнял жену за плечи, зарываясь носом в ее растрепавшиеся волосы. Она была прекрасна: беззащитная, сонная, теплая, пахнущая своим особенным запахом, от которого у меня на мгновение пошла кругом голова. Приоткрытый рот с припухшими от моих поцелуев губами, упавшая с плеча лямочка недоразумения, которое она почему-то считает подходящим одеянием для сна, след от моего поцелуя над ключицей. Кажется, я начинал любить раннее утро за ту особенную атмосферу нежности, неспешности, которую оно несло с собой. Птичка просыпалась неохотно, сначала тело все отчетливей отзывалось на ласку, потом открывались ее огромные глаза и она пыталась сбежать, каждое утро она пыталась сбежать, и я включался в игру, позволяя ей думать, что в этот раз она выйдет победительницей, а потом ловил и возвращал на прежнее место. Ее тело, еще не проснувшееся до конца, откликалось само на каждое движение моих пальцев и моего тела, на мои поцелуи, и это подстегивало все сильнее: тихие вздохи, шепот, стоны, больше похожие на жалобное хныканье, ее дрожь и выгнувшееся тело и пальцы, до боли стискивающие мое запястье. Во мне поднималось что-то древнее, древнее, чем я мог себе представить, я знал, что почти рычу, понимал, что мои поцелуи становятся все требовательней, все настойчивей, но это мало меня беспокоило. Мечущаяся в моих руках, всхлипывающая Птичка, шепчущая: «Да, да», – вот что было самым главным в эти ранние утренние часы.

Соня, как обычно, снова задремала, и я было решил последовать ее примеру, когда услышал сигнал бука, извещающий о входящем звонке. Пришлось одеться и дойти до кабинета. Я с мрачной решимостью готовился к разговору с отцом Сони или одной из тех женщин, которых Птичка называла Старшими Лисси, но все оказалось гораздо проще и приятней. Мне звонила Уна.

– Мама, – улыбнулся я, – что подвигло тебя справиться с этой «крастовой машинкой», как ты окрестила бук Расмуса?

– Как же, Сай? Ты разве ничего не хочешь мне рассказать? – Определенно мамы обладают особым талантом разговаривать с собственными детьми, потому что я тут же вспомнил, что, коротко известив Уну о грядущих изменениях в моей жизни, я пообещал перезвонить ей позже с подробным отчетом.

– О, я вижу, что это не телефонный разговор, – улыбнулась она, и я сконфуженно кивнул. – Тогда завтра я жду тебя с женой у нас дома. Я приготовлю твой любимый яблочный пирог. Заодно покажешь Соне Мунирскую ярмарку – я же тебя знаю, наверняка не захочешь лететь флайбусом, а потащишь девочку на ржавом драндулете, лишь по недоразумению считающемся твоим автомобилем, да еще и с ночевкой у озера. Я права?

– Ты так вкусно об этом рассказываешь, что мне все больше нравится эта идея, – поддразнил я ее, – и что ты взъелась на мой автомобиль? Все еще не можешь забыть моего первого «Фредди», покупку которого, кстати, профинансировал Расмус? Ну так мне уже не семнадцать, да и отец не позволил бы уронить престиж рода.

– Сай, – мама внезапно стала серьезной, – будете на ярмарке – купи то, что Соне понравится, только незаметно, мы с Расмусом хотим сделать ей подарок. То, что она сделала для тебя, меня, да для всех нас, – бесценно, и, боюсь, пока завтра я не обниму тебя, так и не смогу поверить в реальность происходящего.

Я еще посидел, задумчиво разглядывая заставку с изображением заката на озере Карен, когда внизу хлопнула дверь. Приход Тары последние годы знаменовал собой начало нового дня в те редкие периоды, когда мне доводилось жить дома. Не хотелось ни ехать куда-либо, ни что-либо делать, зато хотелось спрятаться в наш маленький уютный мирок, как в эти два дня, когда мы были предоставлены сами себе. Мне даже удалось заставить себя забыть о разговоре с Сониным отцом и о нашей с ним договоренности, словно мы с Птичкой самые обычные молодожены. Соня вчера очень смешно пыталась объяснить мне, как называется месяц после свадьбы там, где она жила. Окончательно запутав меня рассказами о кусающихся полосатых мухах, цветах и липкой сладкой еде, которых на Кериме не было, Соня наконец сдалась и, хохоча, объявила, что будет называть этот месяц «сладким».

С кухни запахло свежей выпечкой, бук уведомил о том, что звонит Терри, за стеной, в спальне, хлопнула дверь ванной – день неумолимо вступал в свои права, и я прекрасно понимал, что ни отсидеться, ни спрятаться мне не удастся.

Завтракали мы вдвоем: Терри мама вызвала домой в этот же день, и тот улаживал дела и выполнял целый список мелких поручений, говоря о котором брат закатывал глаза, а Мист заявил, что без Терри будет чувствовать себя третьим лишним. Соня, весьма странно отреагировавшая на новость, что Уна хочет познакомиться с ней, при упоминании о Мунирской ярмарке уточнила, что там можно купить, быстро орудуя вилкой, проглотила свой омлет и отправилась собираться в спальню. Там я ее и обнаружил, когда поднялся наверх, – Соня сидела на полу перед кроватью и с нежностью гладила пальцами ту самую синюю рубашку, в которой я впервые увидел ее в замке Нашер. Я почувствовал, как болезненно сжалось сердце от этого зримого напоминания о том, что скоро она упорхнет обратно, сел рядом, обнял ее и прижался губами к волосам.

– Скучаешь? – только и удалось выдавить мне.

– Немного, – отозвалась она и постаралась незаметно смахнуть с глаз слезы. Я сделал вид, что не заметил.

Еще в Таншере я обратил внимание, что рядом с Птичкой я начинал смотреть на мир вокруг ее глазами. Привычные образы стирались и отступали, заново показывая мне таких знакомых незнакомцев. Первый раз я заметил это, когда ревниво инспектировал свой дом, замечая, что и где надо починить, отрегулировать, просто приложить хозяйскую руку. Вот и теперь, глядя на так хорошо знакомый купол центрального павильона Ак-Тепе Мунирской ярмарки, я словно заново увидел белые арочные перекрытия, на которых перевернутой чашей лежал кобальтово-синий купол в бело-золотом узоре рисунка. За всю историю обитаемой Керимы ярмарка Ак-Тепе, появившаяся одной из первых, несколько раз горела, лежала в руинах после междоусобной войны родов и даже однажды была взорвана одним главой рода, сошедшим с ума, но каждый раз центральный купол отстраивали заново, восстанавливая по старым эскизам и чертежам. Вот только затейливая вязь на куполе с каждой новой реставрацией все меньше походила на ту, что выводили руки первых колонистов, вкладывавших в узор какой-то свой, потерявшийся в глубине лет смысл. Соня же, выбравшись из автомобиля, замерла, всплеснула руками и рассмеялась.