Анна Морецкая - Драфт. Часть первая: build

— Как будто рубленое — резкими углами. А сам он был очень крупный, хоть ростом и не выше отца, но такой… квадратный, с толстой шеей, с мощными плечами. Этот Джед бывал у нас чуть реже того первого, иногда приходил с синяками и ссадинами. За компом сидел мало, чаще к нему что-то прикрепляли, какие-то пластины и проводки. И в своем полудетском воображении его чертами я наделяла монстра Франкенштейна, про которого тогда читала, — глубоко вздохнув, и как бы переключившись с одной мысли на другую, девушка продолжила:

— Вот таким было мое детство, а в восемнадцать я влюбилась. На тот момент я окончила школу, и поступила в экстернат универа, собственно, как и вся наша компания. Мы были воодушевлены первыми успехами во «взрослой» жизни, строили планы. Вот в такое радостное для нас время к нам в компанию попал новенький мальчик. И живя на позитиве тех дней я, конечно же, не могла в него не влюбиться. Не буду рассказывать тебе подробно о дальнейших двух годах, скажу только, что возлюбленный мой, — Сэлл досадливо усмехнулась, — оказался полным уродом! Но это я сейчас так говорю, а тогда просто… умирала изо дня в день, мучаясь сначала, от горячей любви к нему, затем от ревности, а потом от злости и разочарования. Я до сих пор не могу понять, как человек говорящий о любви, может так поступать! — при этих словах в голос девушки опять вернулась злость.

— За то время, что мы были вместе, он трахнул, наверное, каждую девчонку, которая ему не отказала, и в нашей компании и со стороны. А я, дурочка, изводила себя придирками, что это во мне что-то не так, что это я делаю что-то неправильно… — злость в тоне опять преобразилась в грусть, видно в воспоминаниях Сэлл сейчас жалела ту себя — молоденькую, глупую и беззаветно влюбленную.

— И вот, настал тот злосчастный день, когда он заявил мне, что устал от моих истерик и ревности и, что он бросает меня. Он, видишь ли, встретил другую, более ласковую и, конечно же, более красивую. После его ухода я почувствовала сначала слабость, потом головокружение и боль в левом плече от которой онемела рука. Я решила, что просто перенервничала и легла в постель. И вот именно с того момента я уже помню дальнейшее плохо — звуки пробивались, как сквозь вату, зрение стало расплывчатым, а сознание медлительным. Обнаружил тогда меня Эндрю. Это я, в общем-то, помню. Но вот когда прилетела скорая, и как меня забирали в больницу — уже нет. Следующее воспоминание — это уже ночь там… последняя в реале. Как отец плачет и просит прощения, гладит и целует мне руки. А у меня не было сил ответить ему, успокоить. Я не понимала тогда, почему он винит себя. Затем опять провал и уже Джед несет меня на руках аккуратно и бережно, а я, в своем бредовом состоянии, все не могу вспомнить, почему в детстве так его боялась. А потом, наша комната. Перед глазами только потолок, видимо от слабости я даже не могла повернуть голову. Меня положили прямо на пол, и я увидела склоненные ко мне озабоченные лица отца и его приятелей. Они спешно, порой неловко переругиваясь, стали прикреплять ко мне те пластинки с проводами, которые раньше крепили к Джеду. К голове, к рукам, к ногам, по всему телу, в общем. Очнулась я в красивой комнате на кровати. Но все вокруг было каким-то ненастоящим, нарисованным, что ли — плоским. Да и я сама была такая же — вся в профиль и передвигающаяся как краб — бочком, — под эти слова Селина рассмеялась и попыталась изобразить, какими чудными были ее движения.

— Правда, после болезненного измененного сознания, я и тут — этой окружающей меня неправильности, испугаться сильно не успела, а потом появился отец и все мне объяснил. У меня, оказывается, с рождения, что-то было не так с сердцем, но никто об этом даже не подозревал. Я росла, в общем-то, здоровым ребенком, а проводить, как казалось ненужное обследование — кто же будет? А когда стресс из-за урода спровоцировал приступ и все выявилось, сделать уже ничего было нельзя — врачи могли гарантировать считанные часы для меня, а потом только полную неопределенность, весьма зависимую от любой случайности. Тогда отец, не желая полагаться на такой неуверенный случай, вычистил Куб от первой созданной им на тот момент игры, «нарисовал» моего аватара и перенес меня в него. Вот так я появилась здесь. И все время, почти двести лет, отец твердил, что он что-нибудь придумает и вытащит меня в реальный мир. Сама я, уже вполне привыкла к здешней жизни, и если бы не он со своими уверениями, может быть, давно оставила бы мысли о возвращении туда.

А лет пятьдесят назад, случилось такое… он вдруг, стал приходить ко мне почти каждый день, озабоченный, возбужденный. И все говорил, говорил, что скоро я опять буду с ним, всего-то и нужно несколько лет подождать. А пока шли эти несколько лет… как-то так стало получаться… что речи его о моем возвращении становились все более обтекаемыми и размытыми, а сроки перехода принялись меняться и отодвигаться. А потом и вовсе отец начал избегать разговоров на эту тему, посещения его случались все реже и реже… пока три года назад он не прислал тебя. Теперь отец появляется здесь от силы раза два в год.

— Из-за этого ты так расстроилась? Скучаешь по отцу? — спросил Даниэль, когда Селина остановила свой рассказ, а заодно и нервную ходьбу, казалось, по протоптанной уже на ковре дорожке.

— Да нет. Я по нему, конечно, скучаю, но за последние годы мы сильно отдалилисьдруг от друга. Тем более что теперь у меня есть ты. Да и та компания, — она, улыбнувшись, кивнула головой на дверь, — давно уже мне ближе него и родней. Вы моя семья. Так что нет, по отцу я давно так отчаянно не скучаю, чтоб три дня реветь из-за разлуки с ним. Но вот из-за того, что он сделал, я, боюсь, могу растерять и оставшиеся чувства к нему. Дэн, ты помнишь, какой подарок сделал мне месяц назад? — вдруг неожиданно перескочила Селина на другую тему.

— Ты говоришь о доступе в инет? — не понимая, к чему она клонит, вопросом на вопрос ответил Даниэль.

— Именно. У меня были постоянно пополняющиеся подборки фильмов и музыки, целые циклы разных программ, но инета, при всем этом, не было. Мне всегда говорили, что линия доступа в действующей Игре — это невозможно. Сломается, рухнет, заглючит и все такое! А потом появляешься ты и оказывается, что все можно, доступно, и никаких проблем. А раз так, то мне стало ясно, что от меня, видимо, что-то скрывают. Я тогда смолчала, не стала об этом говорить тебе, и просто приняла подарок. Дэн, не смотри на меня так! Знаю, не хорошо поступила, каюсь, больше не буду… — Селина, виновато улыбнувшись, опустила глаза.

Было ли Даниэлю обидно, что им так воспользовались? Немного — да. Но вот его представление о Селине, как о птичке в золотой клетке, которое появилось у него с первой их встречи, почему-то теперь еще больше добавило смысла подобному его видению жизни девушки. Меж тем, она продолжала свой рассказ: