Георгий Юленков - Белые перья шпиона

— Товарищ, Давыдов, а почему Оберт к нам в Союз поехал, а не Англию или во Францию?!

— Наверное, потому, товарищи, что только в СССР есть такой большой самолет, как родной брат "Максима Горького" ПС-124.

В этом месте Филин, сразу переглянулся с присутствующем здесь же комбригом Громовым, и тот ему незаметно кивнул. Именно Громов в 1932-м испытывал АНТ-20 (Максим Горький), и конечно без новых испытаний подвески ракеты под "гиганта" с его участием, не обошлось и в этот раз. И хотя у Громова хватало дел в боевых авиаполках уже де факто воюющего в Карелии ОКОНа, но и на краткое участие столь важном проекте, он время сумел найти…

— Товарищ старший майор госбезопасности, а где сейчас сам Оберт?

— Сам профессор в эти дни читает лекции советским студентам. Ну, а голландские инженеры еще собирают модель ракеты Оберта, с рабочей первой ступенью, и со снабженным всего четырьмя пороховыми ускорителями макетом второй обитаемой ступени (которая понесет собачий экипаж). Кстати, позавчера, здесь в Щелковском, состоялся пробный пуск очень похожего на ракету Оберта, нашего изделия "Лунатик", о котором я уже упоминал.

— И как прошло, товарищ Давыдов?

— А это вы, вон, у товарищей Громова, Вахмистрова и Стефановского спросите. И у ракетных инженеров во главе с товарищем Королевым. Ответите, товарищи?

— Пусть Петр Михайлович первый отвечает, он кнопку сброса нажимал.

— Ну, что вам сказать товарищи. Подняли мы его на высоту семи тысяч метров. ПС-124 скрипел, трещал, но держался. Все же пассажирская машина, не бомбардировщик, была у нас опаска, конечно. Затем, выполнили сброс с внешней подвески. Дальше за полетом следили ракетчики во главе с товарищем Королевым, ему и слово.

Королев без тени кокетства принял подачу, и энергично продолжил рассказ Стефановского.

— Мы с ними рядом на ТБ-третьем летели. Факелы пороховых моторов первой ступени наблюдали отчетливо. Правда, когда этот "Лунатик" еще кэмэ набрал, то уже почти ничего не разглядеть было. Как там, в точности, ступень отходила, только самописцы и рассказали нам уже на земле. Кстати, прибор Дорониных, сработал нормально, но вот замедлитель горел на целых три секунды дольше, чем было нужно. Да и крепления не все одновременно отскочили, из-за чего вторая ступень наклон в пятнадцать градусов получила. В общем, этот "ракето-макет", хрень, конечно, редкостная, и сборно-разваливающаяся, а не ракета. Ни управления на нем толкового нет, да и пороховой тяги ему на считанные секунды достает. Если бы не те чертежи, полученные нашей разведкой, и не жесткие требования вписать все это в крепления к ПС-124, параметры которых присланы Обертом, то и браться за этот хлам бы не стоило! Сами, в разы бы лучше могли бы сделать… Но, что странно, товарищи! Даже с такой идиотской оснасткой, высота подъема макета ракеты составила двенадцать с чем-то тысяч метров! Мы потом с товарищем Грязновым посчитали, если расцепку улучшить, то до пятнадцати километров с пороховыми ракетами поднять его вроде бы реально…

— Спасибо, товарищ Королев. Да, товарищ Стечкин? Что-то хотели добавить?

— Благодарю, товарищ Давыдов. Немного поправлю вас, товарищи. Настоящая высота сброса составила шесть восемьсот семьдесят. А ракетные моторы включились только на шести с половиной километрах над землей. Но, вы правы, наш макет достиг отметки двенадцать километров. И в связи с этим, у меня к коллегам вопрос. Будем ли мы считать опробованную в том полете нашу систему удаленного управления, пригодной для новых испытаний? И ставить ли нам ее на второй макет, который будем запускать перед стартом "собачьей упряжки" профессора Оберта?

— Это вы, профессор, по поводу секретности наших системы "Квант" и автопилота "АПМ-39"?

— Именно. Ведь профессор Оберт никого из наших мастеров не подпускает к своему изделию. Почему же тогда мы должны поступать иначе?

— М-да…

— И хотя, мы уже от разведки знаем, что он у себя использует малогабаритный автопилот, совместно с пневматической системой управления, но сам Оберт своих секретов перед СССР не раскрывает. Копирования по всей видимости боится… И, вот, тут вылезает вопрос, либо не пускать Оберта к наблюдению за нашим следующим пуском, либо снимать со второго "Лунатика" нашу систему управления, что сильно снижает ценность самого пуска.

— Хм. Неожиданный вопрос. Что же выберем, товарищи?

Дискуссия, разгоревшаяся после слов профессора Стечкина, бурлила почти час. Но, вскоре собравшихся пригласили осмотреть саму связку (ПС-124 с подвешенным под дюралевым пузом "Лунатиком-2"). Потом был обед, а затем снова разговоры на тему, пускать ли Оберта к управлению с помощью "Кванта". Против самого "Кванта" также были выступления, поскольку система была признана чрезмерно сложной, и не особо нужной для таких стартов. Итогом обсуждения стало половинчатое решение. Систему управления "Квант" с изделия не снимать, но использовать ее, только после отстрела первой ступени, и Оберту работы операторов не показывать. А сами операторы должны были находиться на летящем сбоку ТБ-3, с которого осуществлялась, не только управление ракетой, но и киносъемка пуска. Герману Оберту предстояло лично находиться на борту "гиганта" и наблюдать сброс "Лунатика-2", в качестве тренировки запуска его собственной ракеты.

К слову сказать, вторые испытания прошли чуть хуже первых, высота подъема второй ступени получилась около девяти с половиной километров. А румынский профессор, глядя на старт русской ракеты, так переволновался, что пришлось его почти на целый день отдать в руки советских врачей, которые прописали тому массаж и успокаивающие микстуры. Из-за этого пришлось даже менять график выступлений профессора перед группами студентов, среди которых каждый второй, оказался курсантом секретного советского ракетного ВУЗа, открытого в этом году. Кстати, про Марту Болленброк, НКВД знал довольно много от своего берлинского агента Брайтенбаха. Поэтому все мероприятия, на которых ею могли быть отслежены реальные ракетные возможности СССР и персоналии конструкторов, насколько возможно скрывались от молодой разведчицы. И хотя Марта желала видеть все, и участвовать во всем, но вместо присутствия на испытаниях, ее кураторам из НКВД было поручено в день старта, отвести фроляйн Болленброк на балет в Большой Театр. Причем приглашение получил и Оберт, но его вовремя выдернули и отвезли в более интересное ему место — на аэродром Щелковское. Германская референт и разведчица потом метала искры, и не разговаривала с Обертом целых полдня, но вскоре сама первая сделала шаги к примирению.

Но Оберту было не до интриг, он метался между сборочной бригадой и аэродромом, постоянно подгоняя хозяев, и надоедая вопросами. Профессор Стечкин помог ему с научным оформлением, проекта, а инженер Кондратюк, практическими советами и своим богатым опытом работы по ракетам Цандера. Профессор был снова в своей стихии. С того, памятного "дирижабельного старта" их с капитаном Пешке ракеты, жизнь профессора била ключом, и он ощущал себя помолодевшим лет на пять. Однако большие нагрузки сказывались, и наблюдающий ученого советский врач, снова и снова, приставал к профессору с измерением пульса и давления. Словно бы это не собаки, а сам Оберт лично должен был вскоре лететь на ракете. Как бы то ни было, но советские и голландские мастера вполне профессионально справились со своей работой… Через три дня этого сумасшествия, на старте стоял гигант советского самолетного парка, с подвешенной к его дюралевому животу первой крупной ракетой "Европейского аэрокосмического агентства". Из носовой части аппарата, едва слышно, раздавался испуганный собачий скулеж, что говорило о неполном успокаивающем эффекте введенных животным инъекций. Даже в кабине самолета, Оберт не мог и пары минут усидеть на месте, ему все время казалось, что что-то им забыто или упущено. Настроение его скакало от краткого безудержного восторга, до откровенной паники…