В Морозов - Дети военной поры

Тот солнечный месяц в Войновке потряс его, и, уезжая, он уже сознавал, что надежда, сбывшаяся через тридцать семь лет, принесла ему радость, но не успокоение.

…Об истории Кругленко-Чихацкого я узнал случайно. Впрочем, может, и не случайно. Дело было так: давняя моя знакомая, коллега по «Известиям», оказалась как-то по своим делам в Управлении розыска Красного Креста. Там ей и рассказали об этом эпизоде, удивительном, происшедшем, как говорится, не в кино, а в реальной жизни. В тот же день в варшавском корпункте «Известий» раздался звонок из Москвы, я поднял трубку, услышал:

— Немедленно поезжай в Хелмское воеводство. Вот адрес — деревня Забудново.

Назавтра я был у Чихацкого. Признаюсь, такого разговора в моей журналистской практике еще не было — я не знал, как называть этого человека. А он сидел за столом, бережно дотрагиваясь ладонями до писем и фотографий, и все рассказывал, рассказывал…

Временами надолго замолкал, отворачивался и прикрывал лицо дрожащей рукой. Чтобы успокоиться, брал фотографии, показывал: «Это отец». Спрашивал: «А важные у него ордена?» Я ответил, что ордена Отечественной войны двух степеней можно получить только за мужество в бою.

Еще он долго смотрел на фотографию матери, словно узнавая снова и снова.

Да, это только в кино у таких историй бывает спокойный и лучезарный исход. Это киногерой способен остаться безусловно счастливым, обретя второй дом и вторую семью. В жизни все сложнее. К каждому из двух своих домов стремится человек всем своим существом. Если бы можно было совместить их, наложить, как накладывают друг на друга изображения на детских «волшебных» картинках, получая неожиданно третью. Вот это третье и стало бы истинным чудом — чудом без волнений и даже боли. Но здесь, как говорится, третьего не дано.

И потому я читаю тревогу на лице этого счастливого человека. Он смотрит на фотографии, принадлежавшие его родному дому, который сейчас там, на Украине, вдали, а здесь — на столе вокруг, на стенах — фотографии его детей. Да и сами они тут, рядом, в комнате или на кухне.

Он рассказывал о них в том самом порядке, в котором они появились на свет в этой небольшой польской деревушке. Старшие дочери — Данутца и Лилия — уже нянчат своих детей. Рышард и Станислав — оба отслужили в армии, работают шоферами. Казимеж окончил профессионально-техническое училище, штукатур на стройке. Алиция, та, что ездила с ним в Войновку и лучше всех знает русский язык, учится в общеобразовательном лицее. Кшиштоф ходит в третий класс. А самая младшая — Иоланта — только собирается сесть за парту.

Большая польская семья. Семья польского крестьянина. Его семья, его жизнь. Прошлая, нынешняя и будущая. Жизнь непростая, порой нелегкая, но сейчас отзывающаяся в нем чувством кровного родства. Не порвать связи и благодарности им, его вторым родителям — Варваре и Болеславу Чихацким, воспитавшим его. К ней, его второй родине, к ее земле, кормившей его. Ко всем тем и всему тому, что окружало его все эти годы и составляло его жизнь.

— Вы меня поймите, — говорил он. — Я сейчас здесь, а словно бы там, в Войновке, возле мамы, у могилы отца. Я готов полететь туда, но ведь мне тоже дорога и память о моих приемных матери и отце, о тех, кто спас меня в страшные годы, кто помог выжить. Корни мои здесь большие…

Он говорил, а его дочь ставила на стол чашки с кофе, сахарницу, а затем, чуть сдвинув в сторону письма и фотографии, — большой домашний торт, на котором шоколадной вязью было выведено: «37». В память о тридцати семи годах поисков и надежд.

Эхо войны — это не только неразорвавшиеся снаряды и мины, но и такое вот ожидание близких, пропавших без вести в военной буре. И стоит ли удивляться, казалось бы, удивительному факту: когда Георгий Кругленко гостил в родном доме в Войновке, то встретил там человека с подобной судьбой (только в географическом смысле все было как бы наоборот). Иван Макаренко не помнит своего настоящего имени и фамилии. В 1939 году еще мальчиком он, убегая от напавших на Польшу фашистов, попал на территорию Советского Союза. Столько лет прошло, а он не теряет надежды. Знает, что жил до войны в деревне Терноватка возле Томашова Любельского, что отец Стефан умер в 1936 году, что имел двух братьев и сестру.

Газета «Курьер Польски» опубликовала фотографию Ивана Макаренко, где он снят — перед самой войной — вместе с младшим братом в мундире харцера. Под снимком — обычное в подобных случах обращение к читателям. Пока никто не откликнулся.

Но надежду терять — нельзя.

На белом кусочке ткани величиной с ладонь вышит зелеными нитками танк. Вышит шестилетним Толей Гончаровым в детском доме под Сталинградом. «Когда вырасту большой, — говорил маленький рукодельник, — сяду в танк «Александр Невский». Как заеду фашистам в тыл! Всех врагов уничтожу!»

Эта вышивка вместе с десятками других детских рисунков, аппликаций, стихов после войны экспонировалась в США на специальной выставке творчества детей из детских домов Сталинграда. А потом, через много лет, все экспонаты вернулись на родину, стали достоянием Волгоградского краеведческого музея, который постарался собрать авторов этих работ — бывших детдомовцев. Вместе с ними и я словно шагнул в далекое военное прошлое. Вспомнить многое помогла нам хранящаяся в музее рукописная «История специального Дубовского (под Сталинградом) детского дома», написанная его директором Евгенией Эдуардовной Волошко. Вот что записано там об авторе нежно-зеленого танка Толе Гончарове:

«В его жизни произошло большое горе. Просидев у трупа матери, убитой осколком бомбы, две ночи, он с маленькой сестренкой Раей ушел куда глаза глядят. Раю нес на руках, устал, измучился… Потом потерял ее, скитался с пленными, которых угоняли немцы. Попав в детский дом, нашел сестренку у нас. Толя очень впечатлительный, глубоко все переживает».

Мой собеседник, бывший детдомовец Олег Дмитриевич Красавин, посмотрев на вышивку, вспоминает:

— Отступая, гитлеровцы бросили около детдома подбитый танк. Сколько мы на него атак провели! Сколько раз он был бит, сколько раз сдавался, испуская клубы черного дыма (мы бросали внутрь горящие толовые шашки). Облазили его, изучили сверху донизу. Но однажды вдруг пришли во двор саперы, осмотрели наш танк и срочно приказали отойти подальше: внутри машины под слоем нанесенной земли лежал боекомплект снарядов!

Прошло два года, и восьмилетний Толя Гончаров по все еще свежим впечатлениям нарисовал не танк — целое танковое сражение под Сталинградом. Этих впечатлений хватит ему очень надолго. И не ему одному.

«Первую партию детей привезли 28 апреля 1943 года, — пишет Волошко в «Истории Дубовского детдома». — 84 процента из них были истощенными, 6 — туберкулезными, 5 — цинготными, 5 — условно здоровыми… Ночи проходили беспокойно. Услышав гул самолета, пролетавшего над городом, дети поднимали отчаянный крик и бросались к взрослым, цепляясь за их одежду, долго не могли успокоиться. Такую панику вызывал не только самолет, но и каждый стук на улице или в доме, гроза… Детей привезли маленькими стариками, на их лицах не было улыбок. Они видели все ужасы войны».