Тимоти Колтон - Ельцин

«Система сдержек и противовесов», как ее стало принято тогда называть, была встроена в ельцинскую структуру правления с самого начала и устанавливала границы любых намеренных изменений независимо от того, откуда исходила инициатива, изнутри или снаружи. Результатом было то, что ни кремлевская администрация, ни правительство со времен Гайдара и до назначения в 1999 году премьер-министром Владимира Путина никогда не были однородны по своим политическим взглядам, и координация работы каждого из них по трудности была сопоставима с восхождением к вершинам Гималаев. В президентском окружении «оказались люди, которых по взглядам и подходам трудно назвать единомышленниками и соратниками» [894] Батурин Ю. и др. Эпоха Ельцина. С. 202. .

Трещины в руководстве вносили свой вклад в уже упомянутую аритмию принятия решений. Однако это не меняло общего характера траектории — шаткого равновесия с широким спектром возможностей. Обстановку стабилизировало солнце, вокруг которого вращались более мелкие тела системы — планеты и астероиды; солнцем этим был Ельцин. Можно считать справедливым замечание Виктора Черномырдина, утверждавшего, что хранителем и гарантом правительственных структур в 1990-х годах был только президент.

«Ельцин был маховиком. Он мог сказать „Нет, и всё, повернуть туда“ — и повернули бы туда… Сила его была в том, что он понимал, что именно надо идти этим путем… Как это делать, это другой вопрос. Но целую страну огромную развернуть, вы понимаете, что это такое? Ельцин никогда не дрогнул. Ельцин никогда не мельтешил. Вот она, сила его как политика, как человека, который вот с мощной интуицией в этой части. Он прошел это через все и провел страну» [895] Интервью Черномырдина. .

Внутреннее сопротивление, которое вызывали у Ельцина промахи, происходившие в ходе реализации реформ на микроуровне, было не настолько сильно, чтобы свернуть его с макрокурса.

В этом отношении о многом говорят превратности экономической политики, наблюдавшиеся в течение двух лет после ухода Гайдара. В них гораздо больше содержательной, если не стилистической, последовательности, чем можно предположить по элегическим словам Бурбулиса. Гайдара на посту министра финансов и вице-премьера сменил Борис Федоров, который был на два года моложе и в 1990 году работал в той же должности под руководством Ивана Силаева. Федоров боролся с Виктором Геращенко и его политикой дешевых кредитов и весной и осенью 1993 года сумел добиться прогресса в монетарных и налоговых ограничениях, объединившись с Гайдаром, которого Ельцин в сентябре вернул на должность вице-премьера. Эти достижения были восприняты как доказательство того, «сколь многого в столь нестабильной обстановке может достичь сильная личность [Федоров] на ключевом посту» [896] Aslund A. How Russia Became a Market Economy. Washington, D. C.: Brookings, 1995. Р. 198. . Но такое видение ситуации преуменьшает роль другой личности — Ельцина, который обеспечил Федорову политическое прикрытие и ободрение. Когда Федоров освоился, Ельцин позвонил ему и намекнул, что Черномырдин готовит директиву по восстановлению государственного регулирования цен на ряд потребительских товаров. Федоров с помощью Гайдара подготовил и направил Ельцину служебную записку, где утверждалось, что подобное решение противоречит ходу рыночных реформ. Затем Ельцин пригласил к себе Федорова и Черномырдина, ударил кулаком по столу и заявил Черномырдину, что, если тот выпустит подобное распоряжение, оно будет немедленно аннулировано указом президента, который будто бы уже лежал в папке на столе. Федоров знал, что в этой папке лежит единственный листок — его собственная служебная записка, но Черномырдину это было неизвестно, и премьер отступил [897] Борис Федоров, интервью с автором, 22 сентября 2001. В сентябре 1993 года Ельцин хотел, чтобы Федоров сменил Геращенко в Центробанке, но отказался от этой идеи из-за категорического несогласия Черномырдина. .

В январе 1994 года Гайдар и Федоров во второй раз покинули правительство — на этот раз после парламентских выборов, на которых либеральные кандидаты потерпели поражение, и Черномырдин давал понять, что грядет восстановление контроля над ценами и заработной платой. Но в действительности в 1994 и 1995 годах он продолжал политику Федорова и Гайдара и даже превзошел их, создав рынок государственных облигаций. Авторы книги «Эпоха Ельцина», не испытывающие к Черномырдину особых симпатий, пишут о его экономической политике следующее: «С меньшим энтузиазмом, но и с большей опорой на здравый смысл и российские условия, в сущности, [он] продолжил дело, начатое Гайдаром» в 1991–1992 годах [898] Батурин Ю. и др. Эпоха Ельцина. С. 256. О фискальной и монетарной политике после Федорова см.: Aslund А. How Russia Became a Market Economy. Р. 200–203; Treisman D. S. Fighting Inflation in a Transitional Regime. Р. 235–265. . Это произошло не из-за его первоначальных взглядов по этому вопросу, а потому, что он, как Ельцин, учился, наблюдая за меняющимися условиями, а в дополнение к этому он работал на Ельцина.

В конечном счете попытка изменить Россию для Ельцина подразумевала, что граждане будут развивать самостоятельность и привычку к волеизъявлению как на индивидуальном, так и на общественном уровне и в конце концов исцелятся от наследия прошлого. Основную задачу лидера он видел в том, чтобы ослабить сковывающие инициативу ограничения и предоставить людям возможности думать и действовать, не боясь государства, доктрины самоограничения или друг друга: «Наш идеал — не равенство в нищете, в аскетизме и зависти. Мы за то, чтобы у человека было больше возможностей проявлять инициативу, зарабатывать, повышать качество своей жизни» [899] Обращение Президента к согражданам // Российская газета. 1992. 20 августа. .

Такой индивидуалистический и «репаративный» подход естественным образом порождал в нем сопротивление радикализму, вызывая неприятие жесткого внедрения социальных изменений в виде той самой межгрупповой или классовой борьбы, о которой говорили большевики. Это неприятие и помешало Ельцину толковать претворенные им в жизнь перемены как поистине революционные.

Работая с 1985 по 1987 год в горбачевской команде, Ельцин не соглашался по примеру генсека называть внутрисистемную перестройку революцией, так как считал действия Горбачева слишком медлительными. Впоследствии слова «революция» и «революционный» практически полностью исчезли из его лексикона [900] В первом томе мемуаров, вышедшем в 1990 году, он называет перестройку «революцией сверху», но больше для того, чтобы передать, что она не вовлекала население и ей противостояли укоренившиеся интересы. См.: Ельцин Б. Исповедь на заданную тему. М.: ПИК, 1990. С. 103. . Отчасти это было тактикой успокоения тех его сторонников, которые не хотели, чтобы перемены выходили из-под контроля. Во время избирательной кампании 1991 года Ельцин говорил, что хочет «не отпугивать людей (а многие боятся разрушить то, что есть)» [901] Б. Н. Ельцин отвечает на вопросы «Известий» // Известия. 1991. 23 мая. . Став президентом, Ельцин сменил позицию, начав утверждать, что оказал России услугу, защитив ее от революции. Он предъявлял более мягкие формулировки — «радикальные реформы», «демократическая реконструкция», «реформаторский прорыв», а когда без революционной риторики обойтись не удавалось, то говорил о «тихой революции» [902] Ельцин Б. Президентский марафон. С. 236–237. .