Антон Белевич - У батьки Миная

Находившись за день по лесу, наговорившись с людьми, мы с командиром ужинали — с аппетитом ели бульбу, огурцы, черпали ложками землянику с молоком, ту самую, что собрали утром. Потом я прилег в хате отдохнуть и уже сквозь дрему слышал, как Георгий Курмелев по телефону приглашал на «свадьбу» батьку Миная с начальником штаба Захаровым…

Около полуночи разбудили меня далекие раскаты орудийных разрывов. Выскочил из хаты, хотел выбежать на дорогу, но девушка с винтовкой дала мне, как говорится, от ворот поворот:

— Не приказано!

— Что такое? Кто стреляет? Где Курмелев? — спрашиваю.

— Курмелев на «свадьбе», — отвечает партизанка. — Слышите «музыку»?

Лишь теперь я понял, что это за «свадьба»… И до самого рассвета слушал эту «музыку».

Уже при свете дня возвращались на свою базу партизаны Курмелева. Запыленные, усталые, они были веселы и оживлении — радовала, окрыляла хлопцев победа над врагом. Тот же гармонист-разведчик растянул меха своей гармони. На росистой мураве, на влажном песке дороги глухо затопотали сапогами, ботинками хлопцы и девчата.

— Расскажите про «свадьбу», — прошу гармониста-разведчика.

— Хитро, толково было все придумано, — говорит молодой партизан. — План разработал сам батька Минай. По его сценарию и сыграли «свадьбу».

Говорит, а в глазах у него светится глубокая, граничащая с умилением любовь к комбригу. Он не поведет боевых товарищей на рожон, в пекло. Он им поистине добрый, заботливый, сердечный отец, батька. Все они для него как родные дети. А детей разве дашь в обиду, разве не оградишь от беды? И, чтобы отвести от них беду, чтобы не пришлось им лезть напролом на вражьи пушки и пулеметы, батька Минай и сочинил тот сценарий, по которому сыграли «свадьбу».

Забылось название деревни, где в ту ночь партизаны громили вражеский гарнизон, ничего не подсказали мне и архивные документы, но картина, нарисованная гармонистом-разведчиком, живет в памяти.

…В деревню, где расположился вражеский гарнизон, на двух бричках едут молодые парни и девчата— в церковь. Все празднично одеты. У хлопцев на пиджаках банты — красные, белые, девчата с букетами цветов в руках. На голове у «невесты» — первой красавицы партизанского отряда — венок, в косах ленты. В подвенечном платье сидит она рядом с «женихом» — веселым кудрявым парнем.

Звенят-заливаются колокольчики под расписными дугами. Играют гармошки. Гремит бубен. Весело, с песнями влетает «свадьба» в деревню. А наперерез — фашистские часовые:

— Стой! Кто такие? Пропуск!

На свою «невесту» показывает «жених»:

— Вот наш пропуск! В церковь к попу едем. Венчаться.

Из хат высыпала местная молодежь.

— Выкуп давай, «молодой»! Не пропустим в церковь!

— Оплачивай проезд, «молодой»!

— Даю, даю выкуп, добрые люди! — «Жених» достает из-под сена бочонок крепкой браги-медовухи, наливает в кружки: — Пейте, добрые люди!

И часовым наливает:

— Пейте, паны солдаты!..

И брагу, и самогон за здоровье «молодых» пили прямо на дороге. Свадьба! Давно тут не видали такого дива! Но вот «свадебный поезд» подъехал к церкви. «Жених» с «невестой» идут под венец. Интересно всем. И немцы зашли в церковь. А приезжие хлопцы за местными девчатами начинают ухаживать. Девчата не жеманятся, в хаты приглашают — знают, что это партизанские разведчики. Все выведали хлопцы: и где пушка стоит, и где пулеметы установлены, и в каких хатах фашистские офицеры живут. Нашлись среди жителей и такие смельчаки, которые спрятали у себя двух вооруженных партизан.

Торжественно, с музыкой покидала «свадьба» деревню. Над хатами плыла песня:

Так закончилась первая часть «свадебного обряда» по сценарию батьки Миная. А ночью, темной летней ночью отряд Курмелева двинулся на врага. Схватка была короткой. Сигнальными фонариками указывали цели своим боевым товарищам те двое партизан, что остались в деревне.

Мне стало не по себе. Подумать только, проспал боевую операцию!.. Какая досада, что не довелось своими глазами все увидеть. Этими мыслями я и поделился с Георгием Курмелевым.

— Не расстраивайся. Был приказ комбрига в бой тебя не брать. — И, наматывая на кулак ремешок полевого бинокля, добавил: — Пошли!

Луговая тропинка юркнула в кусты, а затем вывела нас в поле, к высокому кургану. Молча поднялись мы на него по крутому зеленому склону. Курмелев долго смотрел в бинокль за речку — туда, где ночью партизанские пушки, пулеметы перемололи, перекосили гитлеровцев. Видел и я в бинокль следы боевой работы героического партизанского отряда. Вспомнилось, что батька Минай особо уважает артиллерию, знает ей цену. Вдруг откуда-то долетела, вжикнула над курганом пуля. И у меня сразу пропала охота стоять на этом лобастом, высоком кургане… А Георгий Курмелев, не отрываясь от бинокля, все вглядывался в полевую даль. И был он под стать разгоравшемуся утру — веселый, окрыленный.

От Георгия Курмелева мой путь лежал в отряд Райцева. Я еще не побывал у Данилы Райцева, а уже многое знал и о его отряде, и о самом командире.

…До войны Данила Федотович был землеустроителем, а проще говоря, землемером. А всех землемеров я почему-то представлял себе упитанными, грузными людьми. Таким ожидал увидеть и Данилу Райцева. Но довелось услышать о нем еще кое-что.

— Смех да и только! — рассказывал пожилой рыжебровый партизан. — Было это в первую военную зиму. Шел Данила в Витебск в разведку. А в поле снег глубокий, выше колена. Устал, проголодался. Дело было вечером. Завернул в деревню, а там немцы. Что делать? Надо бежать. Перемахнул Данила через плетень да через двор в поле. Стреляли по нему, но выручила темнота.

Когда наутро стали рассматривать уже полузанесенные снегом следы, измерили расстояние между ними, решили, что это был не человек, а зверь. На этом дело и кончилось.

Позже Данила Федотович рассказывал, что в тот раз он, командир еще небольшого отряда, ходил на первую встречу, на первую связь с верными людьми в Витебске.

Партизанам стало известно, что в Витебске уже дало себя знать партийное подполье. У Данилы Федотовича было несколько адресов городских коммунистов. Им и нес он наказ своих боевых товарищей. А между тем оккупанты уже пронюхали, что в лесах Суражского района действуют партизаны Райцева. Но напасть на след Райцева не могли. И тогда фашисты схватили заложниками его отца Федота Пахомовича, сестер Зоею и Марылю. Сестер вскоре отпустили, установив за ними слежку, а старика заперли связанным в подвале, допрашивали, угрожали: