Имбер Де Сент-Аман - Жозефина

«Я проделал великолепную кампанию, — сказал он однажды мадам де Ремюза, рассуждая об этом периоде своей жизни, — я стал личностью для Европы. Своими повседневными делами я поддерживал революционную систему и в то же время я тайно поддерживал эмигрантов и позволил им питать некоторые надежды. Очень легко ввести в заблуждение этих людей, потому что они всегда исходят не из того, что есть, а из того, что они хотят, чтобы было. Мне делали великолепные предложения, надеясь, что я последую примеру генерала Монка. В своем цветистом и неуверенном стиле мне даже писал претендент на престол. Проще было покорить папу, отказавшись идти на

Рим, нежели я сжег бы его столицу. Наконец, я стал влиятельным и опасным, и Директория, которую я беспокоил, не могла в то же время выдвинуть никаких обвинений против меня».

Никогда не было более изобретательным и более утонченным притворство, которое являлось одной из главных черт характера Бонапарта. Он писал Директории: «Мое душевное состояние требует, чтобы я растворился в гуще масс. Слишком долго высшая власть была доверена моим рукам. При всех обстоятельствах я использовал ее во имя благополучия моей отчизны. Тем хуже для тех, кто не верит в добродетель и кто мог бы поставить под сомнение мою добродетель. Мое вознаграждение — в моей совести и в памяти потомков». 1 октября 1797 года он написал Талейрану: «Все, что я делаю, все соглашения, которые я подписываю в этот момент, — это последняя услуга, которую я мог бы оказать моему отечеству. Мое здоровье полностью расстроено. Быть здоровым необходимо, ничем не заменишь здоровье на войне. Несомненно, в ответ на мою письменную просьбу об отставке, которую я отправил неделю назад, правительство создаст комиссию из общественных деятелей для организации государственного устройства Италии, назначит новых полномочных представителей для продолжения или возобновления переговоров, наконец, выберет генерала, которому оно доверит командование армией, ибо я не знаю никого, кто смог бы заменить меня в этих трех миссиях, равно интересных и сложных».

Директория была завистлива и подозрительна; у нее было предчувствие, что она найдет в Бонапарте владыку. И она соперничала с ним в притворстве и дружески протестовала против его отставки, но в этих протестах не было ничего искреннего. Секретарь Барраса Бототт, возвратившись из Пассериано в Париж, написал Бонапарту, что последние минуты в Пассериано глубоко огорчили его, что тяжелые мысли преследовали его вплоть до дверей Директории, но эти мысли рассеялись под действием чувств восхищения и теплоты, которые он обнаружил у директоров по отношению к покорителю Италии. Несмотря на явные демонстрации обоюдного уважения, что было лишь политической стратегией и с одной и с другой стороны, антагонизм между Бонапартом и Баррасом, хоть и уменьшился в результате скрытого влияния Жозефины, но стал уже заметен проницательному взгляду и должен был окончиться переворотом 18 брюмера.

В то время, как Бонапарт находился в Пассериано, Жозефина провела несколько дней в Венеции. С 16 мая в этом городе стоял французский гарнизон. Старинное аристократическое управление было упразднено, и создано временное правительство с адвокатом Дандоло во главе. Отдельными республиками стали Бергам, Брешиа, Падуя, Виченца, Бассано, Удине. Повсюду был применен принцип французской революции, приняты национальные цвета Италии и организована федерация.

Знаменитая Венецианская республика была довольна, что сохранила независимость, но ее несколько беспокоили переговоры в Пассериано. Ее еще недавно такое горделивое и враждебное отношение к Бонапарту и французам становилось заискивающим и раболепным. Она настоятельно просила победителя посетить ее и заранее обещала ему неописуемые овации. Но Бонапарт уже принял решение оставить Венецию Австрии в обмен на Мантую и Адидж и не осмеливался сам показаться в городе, в отношении которого у него были такие ужасные планы. Он понимал, что после всех его ультрадемократических заявлений, после торжественного ввоза в Париж бюстов Юния и Марка Брута, не с руки ему, становясь императором, быть связанным по рукам и ногам с республикой. Если бы он приехал и был встречен на площади Святого Марка овациями, обещанными ему агонизирующей Венецией, он оказался бы в роли предателя. Его изощренность в притворстве не доходила до этого.

Другое дело — Жозефина; не будучи приобщенной к его дипломатическим секретам, она вполне могла отправиться на венецианские празднества как на простое увеселение. Не желая покидать Италию, не увидев этот великолепный город с такой знаменитой репутацией, она добилась у своего супруга разрешения поехать туда в сопровождении Мармона. Жозефина появилась в городе дожей как всегда доброжелательная, мягкая и приветливая. Видя ее такую улыбчивую, такую приветливую в обращении со всеми слоями венецианского общества, невозможно было бы предположить и поверить в те коварные планы, которые ее супруг вынашивал в отношении благородной и знаменитой республики. Несомненно, Венеция была виновна, ее нейтралитет не был ни честным, ни лояльным. Веронская пасха была огромным преступлением. Но насколько же будет ужасным наказание, и что произойдет с душами патриотов, которые должны будут присутствовать на самом жестоком из всех спектаклей — уничтожении своего отечества?

А пока Венеция еще наслаждалась и развлекалась. Легковерное население строило иллюзии.

Так естественно верить в то, на что надеешься! Дворянство суши, так долго завидовавшее аристократии лагун, не без удовольствия наблюдало за падением этой олигархии, которая была ему невыносима. Буржуазия, называя себя свободной, с бурной радостью воспринимала триумф французских идей. Что же касается народа, то он больше думал о прошлом и едва ли о будущем. Наслаждаясь присутствием на этих празднествах, он отдавался развлечениям с южным пылом.

Венецианцы горели желанием припасть к ногам человека, от которого зависела их судьба, и, не имея возможности сделать это, они искали все новые пути, чтобы подольститься к ней и вызвать ее интерес. Мадам Бонапарт провела в Венеции четыре дня — постоянный восторг и восхищение. Он такой красивый, этот город дожей, со своим нагромождением мраморных дворцов и величественных памятников, своими картинами и фресками, шедеврами Тикторетто, Тициана, обоих Пальма, Веронезе, с его площадью Святого Марка, его великолепной церковью и герцогским дворцом, такими богатыми сокровищами и подарками! Какое восхищение и благоговение испытываешь, входя в знаменитый зал Скитинио, который своими картинами рассказывает историю королевы Адриатики, как главная Версальская галерея пересказывает историю Короля-Солнца! Вот папы, пришедшие искать убежища в Венеции, императоры, стремящиеся к союзу с ней и готовые принять ее условия; вот ее флот, покоряющий острова, ее армии, штурмующие крепости, ее победы на суше и на море, и на кульминационной точке свода, как с высоты эмпирея, Республика в образе лучезарной женщины, улыбающейся при виде своих богатств и своей славы; вот серия портретов всех ее дожей, начиная с первого, Люка Анафеста, избранного в 697 году, до последнего, Манини, смещенного через одиннадцать веков французами в 1796 году! Особое предзнаменование: портрет дожа Манини занимал единственное место, которое было не заполнено во время его выборов. В галерее больше нет места для преемников. Но венецианцы не желали заострять свое внимание на этом предзнаменовании. Сейчас их занимало только одно: как организовать великолепный прием мадам Бонапарт.