Шицзин

Гаданьем ли мы утомили своих черепах [282]? —
Они не вещают нам больше грядущий удел.
Не слишком ли много советников в царском дворце?
И не оттого ли не видим исполненных дел?
У нас предложенья царю переполнили двор,
Но выполнить их безбоязненно кто бы посмел [283]?
Так путник, что только судачит, не смея идти,
Вперед оттого не подвинется вовсе в пути.

И ваших решений предвижу я жалкий конец —
Вы древний народ наш не взяли себе в образец;
Великие истины царь наш не ставит в закон —
Одни пустяковые речи и слушает он.
Одни пустяки, и о них только споры кругом!
Так домостроитель с прохожими станет рядить —
Навряд ли успеет он вовремя выстроить дом.

Хоть в царстве у нас ничего еще твердого нет,
Но мудрые люди нашлись бы, пожалуй, и здесь [284];
В народе у нас, хоть немного осталось его,
Разумные люди к совету пригодные есть,
Достойные видом, способные править умы!..
И точно источник бегущей и чистой воды,
К погибели общей теперь не стремились бы мы [285].

Никто б не посмел безоружным на тигра идти,
Чрез Желтую реку не стал бы шагать пешеход —
Но люди, что знают об этих простейших вещах,
Не знают сравнений и даже не смотрят вперед.
И страхом страшась, весь дрожу я, предвидя беду!
Как будто, приблизившись к бездне глубокой, стою,
Как будто я первым ступаю по тонкому льду.

Пусть птица-певунья собою мала —
Способна до самого неба взлетать...
Сколь сердце мое раздирает печаль,
Лишь только я предков начну вспоминать
И я до рассвета уснуть не могу —
Покойные в думах отец мой и мать.

Кто ровен и мудр, хоть и выпьет вина,
Себе господин, в нем приятность видна.
А кто неумен, да невежда притом,
День за день всё больше сидит за вином.
Но каждый да помнит о долге своем:
Судьбу утеряв, не воротишь потом!

В глубокой долине растут бобы,
Я вижу: народ собирает их.
Не жаль шелкопряду детей своих —
Порою оса похищает их.
Добру научите детей своих —
Подобными вам воспитайте их!

. Иль на трясогузку ты бросишь свой взор —
Она и поет, и летит на простор...
Вперед, что ни день, я все дальше иду,
Шаг с каждой луной ускоряй — всё не скор!
Пораньше вставай и попозже ложись —
Жизнь давшим тебе да не будешь в укор.

Вот птица порхает, что в тутах живет,—
Клюет она, с тока таская зерно...
О, горе вдовицам у нас и больным —
Им, сирым, в темницах страдать суждено.
Лишь с горстью зерна выхожу со двора
Гадать, как идти мне стезею добра.

Будь мягок, почтенья исполнись к другим,
Как птицы, что сели на ветви дерев.
Мы, будто приблизясь к обрыву, стоим —
Будь чуток с другими и сдерживай гнев,
Будь так осторожен, как тот на пруду,
Кто первым проходит по тонкому льду.

Вороны по воздуху крыльями бьют —
Обратно к родным вылетают местам.
У всякого счастье свое и приют,
И только несчастлив и грустен я сам.
Грехи ли мои перед небом тяжки?
В какой перед ним я повинен вине? —
Но только исполнено сердце тоски,
Не знаю, что делать, несчастному, мне?

Большая дорога гладка и ровна,
Но пышной травой вся покрылась она.
И сердце тоскою разбито мое,
Поранено сердце, и горесть сильна,
Она превратила меня в старика,
В постели я только вздыхаю без сна...
О, сердца тоска и глубокая боль!
И вся голова моя точно больна.

Посажены были катальпа и тут —
А люди и нежат деревья, и чтут [287].
Я мог на отца лишь с надеждой взирать,
Была мне привычной опорою мать.
Мои волоса не от их ли волос,
Не я ль к материнскому чреву прирос [288]?
О небо! Иль не было лучшего дня,
Чем тот, когда ты породила меня?

На ивах зеленый, блестящий наряд,
И звонкое слышится пенье цикад;
И воды глубоки, над ними в тиши
Стоят тростники и густы камыши.
А я точно челн — по течению вод
Скользит он, не зная, куда приплывет!
О, сердца тоска и глубокая боль!
И сном мне забыться нельзя от забот.

Спокойно, спокойно ступая ногой
Свой бег умеряет нарочно олень;
Чтоб самок своих отыскать, поутру
Фазаны призывней кричат, что ни день.
А я, точно древо гнилое, стою,
Оно без ветвей увядает одно.
О, сердца тоска и глубокая боль!
Узнает ли кто, как страдало оно?

Бегущего зайца мы видим, и то,
Бывает, кто-либо спасает его.
Коль труп незнакомый лежит у пути,
Кто-либо всегда погребает его!
Но черствое сердце теперь у царя,
И мой государь не смягчает его.
О, сердца тоска и глубокая боль!
И слезы текут, не смиряя его.

Ты принял легко, государь, клевету,
Как будто заздравную чашу вина;
Меня не любя, на досуге своем
Не стал проверять ты, была ли вина.
Срубая, дай дереву крепкий упор,
Вдоль жил направляй, если колешь, топор -
Преступных оставил по воле ходить,
Лишь я без вины осужден на позор.

Что выше бывает, чем гор вышина?
Что глубже идет, чем ключа глубина?
Не будьте легки на словах, государь,—
Бывает, что уши имеет стена.
Пусть он не подходит к запруде моей,
Мою да не снимет он с рыбами сеть [289]!
Тот, кто без вниманья оставил меня,—
Что будет со мною — не станет жалеть!

Высоко ты, небо, в величьи своем;
Отец наш и мать — так мы небо зовем.
Не знаю на нас ни греха, ни вины,
А смуты в стране велики и сильны,
И небо великое в гневе на всех,
Смотрю на себя и не вижу, в чем грех;
А кары великого неба сильны...
Смотрю на себя и не вижу вины.

Не с ложью ли смута сплетясь разрослась,
Когда, государь, допустил ее ты?
И смута еще и еще разрослась,
Когда ты поверил речам клеветы!
Коль гневом ты встретил бы ложь, государь,
То сразу бы смута смирилась без сил;
Коль милостью истину встретил бы царь —
То сразу бы смуте предел положил.

Великие клятвы [290]ты часто даешь,
А всё разрастаются смута и ложь.
Доверился людям, чье дело — разбой,
И яростней смута встает пред тобой.
Разбойничьи речи для слуха сладки,
А смута и ложь и сильны, и крепки.
Свой долг позабыв и добра не творя,
Готовят советники гибель царя.