Софья Хромченко - Добрая память

Много у них детворы собиралось
Разного возраста, ибо Антон
Был не единственным. Вот вдове радость!
И после школы дружили потом.

Вместе на фронт немца бить их призвали –
Как одногодков: октябрь стоял,
Шестнадцатый год. Первый бой принимали
Вместе. Антону последним он стал –

Везуч оказался! «Ты б, Петя, к Антону
Наведался что ли?» – «На что я ему?
Он по ранению был комиссован,
Раненный сразу же – в первом бою.

А я… мира ждал, сидя в грязных окопах.
Умней был бы – сбёг, как сбегали тогда.
Только вернулся – другая забота…
Зачем говорить? Ты всё помнишь сама».

Мать мало помнила, как сына взяли
Опять воевать, будто вместе с Петром
Память о дне этом страшном отняли…
Январь снежным был в году двадцать втором.

Тоска снова душу Петра одолела.
Непрошено вновь приходила к нему
Война в сновиденьях, и сердце болело
О чем-то известном ему одному.

«А что, в самом деле, проведаю друга, –
Решил. – Он, небось, уж слыхал про меня;
Что я воротился, жаль только друг друга
Нам с этой поры никогда не понять».

Поехал к Архиповым. Те давно жили
Не в сторожах: в Меховом во селе,
Куда дети в школу их прежде ходили,
Построили дом свой на радость молве.

Их в Меховом хорошо люди знали,
Ибо рождением были своим
Оттуда Архиповы-старшие сами.
Вернулись из будки далекой к родным.

Антона мать гостю, Петру, была рада.
(Уж про Антона чего говорить!)
Властная женщина. Муж ее взгляда
Боялся порой – так хотел угодить.

Любил он Матрену. Она выходила
Замуж – красавицей первой была,
Слова недоброго с уст не сронила,
После уж трудная жизнь доняла.

Скольких детей они с ней потеряли!
Было четырнадцать, выжило пять.
Прочих болезни да роды отняли.
(В будке одной ей случалось рожать.)

Крестили, понятно, не всех их. Считалось,
Что некрещеные будут в аду.
Как уж Матрена о тех убивалась!
Нравом резка стала всем на беду.

Муж ей прощал. С ней чего не бывало
Сгоряча, в пылу ссоры. Его на мороз
Ночью в исподнем одном выгоняла,
Бросив тулуп за дверь – чтоб не замерз!

Босой уходил от нее он по снегу,
Долго в селе не решаясь искать,
Надеясь скрыть стыд, никакого ночлега,
Стыда бы послушал – поминки б справлять.

Утром искала жена, находила
У дальней родни. Обнимала его
Она, целовала. А после бранила
Сызнова. Зла не держал на нее.

Был за ним грех: выпивал он. Однажды,
Когда в сторожах еще жили они,
Уехал муку молоть. Солнце уж дважды
Зашло. Мужа нет. Каб не вышло беды!

(Пшеницу они в сторожах не растили,
В округе зерно покупали.) Когда
К концу третьи сутки тревог подходили,
Мужа искать поспешила жена.

В отсутствие мужа сама обходила
Отрезок путей его. Дважды в день. Ей
Уйти из сторожки нельзя теперь было
По правилам – сторож быть должен при ней.

Нарушила правила. Уж представляла
Вдовой себя в страхе. Смотря мрачно вдаль,
Она на пригорке высоком стояла,
Сердце сжимала-давила печаль.

И вдруг… увидала его. Ехал пьяный,
Веселый. Не правил он – лошадь везла
По памяти. Разум затмило тут здравый
Матрене. С пригорка проворно сошла.

Крикнула лошади стать. Объясниться
С мужем хотелось ей здесь и сейчас.
Взгляд ее зоркий успел убедиться:
Один мешок пропил муки тот как раз.

Выпрягла лошадь. В словах не умела
Выразить гнева, что рвал грудь ее.
С мужем телега к земле полетела,
Тотчас потемнело в глазах у нее.

В чреве нещадная боль появилась.
Хлынула кровь. Муж поднялся с земли,
Стоном встревоженный. «Что приключилось,
Матрена?» – «Довел! Теперь вдовым живи!»

Схватил жену на руки. Понял всё скоро:
Надорвалась, опрокинув его.
Трезвея с ее угасавшего взора,
В больницу повез. Ехать им далеко.

«Не довезешь! Бог с тобою! Прощаю!» –
Услышал дорогой. Мешки сбросил он,
Лошади ношу весьма облегчая,
И, не щадя, гнал во весь уж опор.

Насилу поспел. Врач весьма подивился
Силе Матрены: «Вот баба!» – «Она
Со мной так за то, что в трактире напился
И пропадал там безвестно три дня». –

«Жена твоя будет жить. Только не сможет
Родить уже… Сколько ей? Сорок годов?» –
«Сорок пять. Знал я, что Бог нам поможет!
А детей народила». – «Ну, сам будь здоров!»

Прокофий от счастья рыдал. Не украли
Мешки с мукой. Он не поверил глазам:
Где их оставил, они и стояли.
Тут дал Прокофий вновь волю слезам.

Уж без жены-то пришлось потрудиться:
Стряпать, стирать, печь топить и с детьми
Малыми, точно супруга, возиться,
Дважды в день обходя в двойной мере пути.

Понял Матрену. Жена не умела
Долго зло помнить – избавил ее
От смерти; но сердцем мгновенно кипела,
Едва случись пьяным заметить его.

При всем том друг друга они обожали,
Дивя детей взрослых, и в годы свои
Друг друга в объятьях с охотой держали.
В их доме любил Петр чувство семьи.

Всё ведал. Матрена Петра отличала
С детства. Когда немцев бить уходил,
(Антона в солдаты как раз провожала),
Петру наказала, чтоб жив приходил.

Перекрестила его рукой нервно
После Антона – вот всё, что могла…
«Петечка, как ты?» – «По правде-то? Скверно». –
«Ранен был?» – «Нет». – «Ну! Так жизнь сберегла!

Другое забудется, – молвила тихо. –
Антона не брали… потом воевать.
Хромает – спасло, а тебе пришлось лихо!» –
«Как многим. Не век же о том толковать?» –

«Антон у меня шестой год как женатый.
Ты скоро ль думаешь?» Будто шутя,
Заметил ей Петр: жених не богатый –
Мало кому приглянется в зятья.

«А наживешь! – ему было ответом. –
Другие ль богаче? – Своих дочерей
Матрена окинула взглядом при этом. –
Грушеньку б взял нашу», – думалось ей.

И сама Груша об этом мечтала.
Глаз на Петра поднимать за столом
Она не решалась – так сердце пылало
Первого чувства теснимо огнем.

Ей давно нравился Петр. Невестой
Воображала себя только с ним,
Хоть и красавицей вышла известной.
Мила была многим, а ей – он один.

Даже не помнила, как приглянулся.
Тайно ждала его. Петр с войны
Приметней, чем помнилось Груше, вернулся –
Ее летам шрамы души не видны.

Что до Матрены, та всё понимала,
Но и надеялась… Груша была,
Как все Архиповы, очень упряма,
Не допускала, что даром ждала.