Софья Хромченко - Добрая память

А пекарь был добрый. Свой угол мне тоже
Давал, я от брата к нему не пошел
Сам – у родни больше нравилось всё же.
Детишки у брата пошли – хорошо!

Воля б моя – по сей день бы остался.
Пекарня закрылась. Как брат за меня,
Что сыщет работу другую, вступался!
Мать всё, как обычно, решила сама.

Приехала. Я не ослушался маму –
Вернулся домой. Долго в Питере жил –
Три года! В селе у меня друзей мало.
Точнее, не знаю, есть хоть ли один.

Приятели Грушеньку нашу глядели.
Красавица! Каждый хотел от меня,
Чтоб его похвалил ей, но я в таком деле
Сестре не советчик ведь… Дружба прошла».

Рассудительность Гриши по тем словам знала.
Всё, что когда-либо ей говорил,
Отклик живейший души вызывало…
Селу лошадей летом прошлым добыл.

На Украину поехал за ними,
Хоть и опасно – Махно. Повезло:
В поезде бабы под юбками скрыли,
Как стал тот брать с поезда, – чудо спасло.

Не для нее ли? «А то б расстреляли! –
Ручался Григорий. – К Махно б не пошел
В банду я, пусть бы хоть как зазывали.
А кто отказался, тот смерть и нашел».

Обратно – ночами. Вернулся Григорий
С восьмью лошадьми. Вспоминала сама
Соня, каким здесь встречали героем!
Шесть из них скоро семья продала.

(Уж у кого тогда деньги водились,
В войну? И за нитками ездил потом,
И за иным, оттого и нажились.)
А то на быках всем пахали селом.

Потом и другие поехали тоже –
Кто где сумел, там достал. На селе
Хорошая лошадь и жизни дороже.
Семье Сони пахали – спасибо родне.

Им самим отдали лишь жеребенка
Малого: мать померла у него.
Жалели его в семье точно ребенка,
Ходили за ним уж не хуже того.

В доме держали. Матвей печь поправил –
Стало теплее. Роману простить
Не мог, что семью его в доме оставил
Сыром смерти ждать. Должен был приютить!

Матрена при Соне судьбу вспоминала.
Отец в старину ее рекрутом был,
Вернулся – родня вся в могилах лежала,
Избу растащили. Недолго грустил.

Приехал в село это: там не остался,
Где жили, душа его будет болеть –
Так рассудил. Здесь он и повенчался,
Мать не любила, да выдали ведь.

Поскольку со службы вернулся с деньгами
(Подъемные царь отслужившим давал,
Состоявши на службе, копили и сами),
Большой дом построил. В хозяйстве толк знал.

«На войне убивал, – вздох Матрена не скрыла. –
На Кавказе служить довелось… До конца
Чуялась в нем богатырская сила,
Мы, дети, немножко боялись отца».

А как Прокофий Матрену посватал,
Тот рассердился: не ровня он ей –
Бедный, а жили, считалось, богато.
Сватов, не выслушав, выгнал скорей.

Тут уж отцу сама в ноги упала.
Дочь пожалел. Повенчались они
С Прокофием – жить за тем в бедности стала.
Прожи́в десять лет, в сторожа с ним ушли.

Вместе. И деньги им равно платили.
С места, где будка их раньше была,
Равную площадь путей обходили
И подменяли друг друга когда.

Жили безбедно, копя. Как вернулись,
Тут революция. Всем их добром
Красные-белые не поперхнулись.
Две тысячи сгинули зря. Серебром.

Кое-что спрятали – так уцелели!
Красных и белых в семье их за то
В мыслях вообще различать не умели:
Бандиты они, как ни глянь – всё одно.

«А Петр Арсеньев? Жених вашей Груши, –
Соня спросила Григория вдруг. –
Красноармеец был?» – «Вроде. О службе
Молчит и с Антоном, а тот ему друг.

Что́ от других про Петра услыхали,
То знаем. Никто не пытает его
Из нас про войну. От войны все устали.
Какое нам дело, куда занесло?

Теперь-то уж мир! Он нам свой. Мать любую
Простит ему форму за то, что живым
Пришел и берет ее дочку родную
Замуж. С расспросами уж погодим!»

Соня примолкла. Она услыхала
Сказ от родни своей вдруг про Петра
Такой, что молчать ли, открыться ль, не знала.
Проведать семью ненадолго была.

У матери тетка Лукерья сидела.
«Белогвардейца невесте ты шьешь, –
Огорошила Соню. – Был Петр за белых!» –
«Другое слыхала». – «Меня проведешь!

Белые драться его забирали –
Видала сама. Мой сельчанин он был –
В его деревеньку-то замуж отдали.
(Оттуда забрал переехавший сын,

И слава-то Богу!) Матрене сказала:
«Не за тех приключилось Петру воевать».
Она обозлилась да как заорала:
«Дура! Забудь о таком толковать!»

Мне-то что! Груша – ее дочка! Только
Вдовою оставят – не пощадят
Врага, а хорошую жалко девчонку.
Нынче выходят в селе как хотят!

Мы, девки, с обдумкою встарь выходили
Родительской. Бог от нас с сестрами взял
Мать-отца, мы отроковицы были.
Нас с сестрой зять Николай выдавал.

Твой дед, Соня. Помнишь? Ему-то годочков
Было тогда девятнадцать всего,
А пекся о нашем замужестве, точно
Отец. Помяни, Господь, душу его!

Сватал чужой меня. У Николая
Долго искал он согласья. Когда
Лишь зять разузнал от людей, что худая
Молва не идет за тем, отдал тогда.

А нынче? Тьфу!» – «Бабка Лукерья, так ныне
Время сложнее. Кто где воевал,
Легко ли поймешь? И виновны ли были?
А может, от белых Арсеньев бежал?» –

«Белый есть белый! При зве́рях остаться
Живым чтобы, надо, небось, самому
Равным им зверем стать. Внук мой мараться
Не захотел! Земля пухом ему.

Чистый был… Петр домой воротился,
Женится. Но и его приберут
В землю». У Сони комок подкатился
К горлу. Смекнула, в чем дело всё тут.

Но жалость к родне, зову крови внимая,
Ей гневного слова сказать не дала.
«Вы, бабушка, зря…» – «Ты еще нам родная?
Али Архиповым стала родня?

Прибилась к ним? Гришка, что ль, мил? Уж судачат.
Кто тебя, Сонечка, замуж возьмет
Другой теперь?» Соня, смятение пряча,
С улыбкой простилась. Указ ли народ?

Самой ей хотелось в себе разобраться:
Что чувствует к Грише? Стремление в ней
К новому, стало вдруг ясно мешаться
С памятью прежних, уж давнишних, дней.

Любовь к финну вспомнила… Напоминала
Груша о той: когда Петр бывал
В дом, то навстречу ему выбегала,
И счастье любой бы ее угадал.

С утра ждала самого – в окна глядела.
Были красивою парой они.
«И я безоглядно любить так умела», –
Думала Соня с тоской о любви.

Петр ожи́л: перед ласковым взглядом
Скованность, мрачность свою позабыл.
Пусть не так явно, как Груша, но радость,
Что близится свадьба, и он не таил.