Софья Хромченко - Добрая память

«Жаль?» – «Жаль… людей настоящих советских,
Которые верят, что правду творят,
А на себя берут лишние зверства
И партию ими напрасно срамят.

Это, сынок, войне только в угоду,
Прошедшей гражданской». – «Причем здесь война?!» –
«Много на ней побывало народу.
Вот и живут будто длится она.

Я мира хочу. Нужен мир». – «Воевали?» –
«Нет. Не по возрасту. И не умел.
Я агитатор». – «Жаль». – «Мне жаль едва ли!» –
«И я воевать по годам не успел…» –

«Вам лет двадцать пять есть?» – «Мне двадцать три года…» –
«Семья?» – «Никого». – «Сирота?» – «Сирота.
С голоду все…» – уточнил вдруг нетвердо. –
Ступайте… Не то просидим до утра».

Матвей пожалел его: парень хороший.
Запутался. Сколько таких по стране?
Еще страшней стало. «Кому из нас горше, –
Подумал той ночью. – Ему или мне?»

А утром родня была; в путь снарядили
Телеги – и в город. «Вы знали, кого
В контрреволюционных речах обвинили?
Матвей же всю жизнь и радел за нее!» –

«Радел, говорите?» – Матвея позвали
Опять на допрос. – «Я тебя отпущу, –
Сказал тому следователь. – Едва ли
Ты враг, но в другой раз уже не прощу.

Молчи – доживешь век… Арест сей не бывшим
Можешь считать: все бумаги я сжег
На тебя». Милосердие в том проявивший
Партийцам считал себя помнящим долг

Старым – за мир новый. Сердцу Матвея
О молчании были обидны слова.
Но быстро кивнул, показать нрав робея.
Простился. Без сна Степанида ждала.

Вот и сбылись ее худшие страхи:
Видела мужа арест своего.
(Мужем считала.) Вошел в дом, к рубахе
Припала, слезами смочила ее.

«Ужели тебя насовсем отпустили?» –
«А как же? Конечно! Вступились свои». –
«Бьют там, слыхала». – «Меня-то не били!
Всё обошлось, обошлось. Не реви».

В голос завыла. «Люблю тебя, Стеша», –
Вдруг проронил. Жалко, что ли, сказать?
Пусть и неправда, а бабу утешил.
Чаял какую-то радость ей дать.

Весной на побывку Борис возвратился
Из армии. Настю увидеть хотел.
Матвей отсоветовал – с ним поделился,
Хотя за родных он Бориса жалел.

«Зачем ты семью разбивать ее станешь?» –
«Я только увидеть». – «Аль мало я жил,
Чтоб мог ты солгать мне? Меня не обманешь.
Ты счастье свое, Борис, сам упустил.

Настя замужняя. Я до разводов
Сторонник не шибкий, а ты молодой,
Другую найдешь. Отступить – благородно.
Лезть в ее жизнь – вот поступок дурной.

Адрес не дам тебе. И в память дружбы
С отцом твоим лично тебя попрошу,
Чтоб впредь не искал ее, – Насте не нужно.
Развода я вам никогда не прощу».

Вышел Борис от него со слезами…
Просьбу он выполнил. Настя родить
Никак не могла. Ей детей доверяли
Сестры, но как этим горе избыть?

Нюра и Соня родили по дочке.
Расстроилась старшая было: ведь ей
Сын представлялся в мечтах уже точно,
Судьба ж всегда чаяний женских сильней.

Архипову – Женей назвали. Григорий,
Глядя на крупную дочку свою
(Недаром кормил он усиленно Соню!),
Тотча́с полюбил до беспамятства ту.

Была на Григория очень похожа
И так умилила тем душу его,
Что никого он на свете дороже
Скоро не знал, забавляя ее.

Соня на мужа глядела с улыбкой.
«Всем детям своим имена загадал
В утробе я так, чтобы им без ошибки,
Кто б ни случился, заранее дал.

Родился бы мальчик – Евгений назвали.
Дочка – Евгения. Ведь хорошо?»
Вокруг все смекалку отца признавали.
Детишек загадывал Гриша еще.

Соня молчала. Одно огорченье
Было ей – дочку Григорий крестить
Наотрез запретил: «Для чего той крещенье?
Сказкам поповским не будешь учить!

Сама уж ходи, раз не можешь иначе,
Но дочек не дам! Я давно коммунист,
И дочери будут! О чем, Соня, плачешь?!»
Больно ей было, что муж атеист.

Дочку тайком, без него, окрестила.
Год миновал. Чтоб на внучку взглянуть,
Матрена меньшого сынка навестила.
Понравилась Женя: «От матери – чуть.

Не поздняковская – наша порода,
Архиповых! Можно на лето свезу
Из города пыльного я на природу?» –
Матрена спросила. Мать скрыла слезу.

Свекрови ей вслух поминать не хотелось
О дочери старшей, какой уберечь
В селе их не вышло. Григорий тут смелость
Взял согласиться: «Бери! О чем речь?»

Вздрогнула Соня. Смолчала. «Ох, Гриша,
Зачем ты?» – хотела спросить уж она,
Но поняла, что доставить муж ищет
Матери радость. Ведь мать-то одна!

Втайне Григорий досель тяготился
Случаем давним; и тем, что простить
Смерть Василисы в письме он решился,
И тем, что не мог боль в душе отпустить.

«Мать так страдает! – ему говорила
Груша. – Уж ты с ней поласковей, брат!»
Сама всех родных неизменно любила
И не искала, кто в чем виноват.

Матрена взяла Женю. Ме́ньшему сыну
Слукавила: чаяла внучку крестить.
(О том, крещена ли, у Гриши спросила,
А Соня не смела ему говорить.)

Вздыхала Матрена: «Дитя некрещеным
Великий грех бросить – родимая кровь!
Коли помрет, так не стать и спасенным!»
Не знала, что крестит крещеную вновь.

К батюшке бросилась: «Не погубите
Младенца безвинного! Сын – атеист,
Снохе запрещает крестить. Окрестите!» –
«Рад помочь. Сын у тебя коммунист?» –

«Да». – «От родителей я безымянных
Крестить не могу. Нужно в книгу вписать,
Чье дитя. Есть свидетельство?» – «Я ль не по правде
Ужели могу имена их назвать?

Обидели, батюшка! – сердце Матрены,
Будто с горы крутой, ухнуло вниз. –
Свидетельства нет у меня… Некрещеной
Неужто оставите? Что за каприз?!

Ах, бюрократ! Да я, что ли, чужая?!
Первый раз видите? В храм не хожу?!» –
«Есть указанье. Другого не знаю.
Увижу свидетельство – внучку крещу».

Матрена от брани едва удержалась.
Женю оставив Антона жене,
Она в сельсовет что есть духу помчалась.
Объяснила всё: «Нужно свидетельство мне!»

И тут ей отказ: «В Москве внучка роди́лась.
Бумагу не можем о ней выдавать –
Нет права». Матрена так гневно бранилась,
Что документ не смогли всё ж не дать.

Со слов ее в тот же день всё написали.
Печатью заверили. Не говорить
Об этой уступке в селе умоляли.
Место рожденья пришлось уж сменить.

Матрена с бумагою в церковь: «Крестите!» –
«Подложное? Грех!» – Головой поп качал. –
Внучка ж московская! Впрочем, несите, –
Понял, что сам он к подлогу толкал.