Екатерина Рысь - Печать богини Нюйвы

А потом… потом он увидел ее.

Она неслась по небу, раскинув руки, озаренная светом, прекрасная, и ему вдруг показалось, что за спиной ее ткутся из солнечной пыли крылья. Земная женщина или небесная дева? Какое это имело значение!

Одно лишь было важно, и это знание билось в его сердце, колотилось в крови. Она должна принадлежать ему, другого пути и исхода нет.

Она – его судьба, а он – ее.

Ин Юнчен очнулся от того, что под самым его ухом заполошно звенел телефон. Застонав, парень с трудом приподнял голову. Шею сразу же прострелило резкой болью: несколько часов крепкого пьяного сна в полусогнутом состоянии явно давали о себе знать. Юнчен охнул, зевнул и наконец-то нашел в себе силы разлепить глаза. Взору его предстало зрелище поистине душераздирающее: пустые бутылки, шеренгами стоящие на столе, горка измятых салфеток, вскрытые коробочки с едой и, в довершение всего этого изобилия, Янмэй, звездочкой раскинувшаяся на кабинетном диване. Рот ее был приоткрыт, голова откинута назад, и вообще выглядела она как труп.

Страдалец зажмурился и потряс головой – и это было большой ошибкой. В черепной коробке будто фейерверк взорвался. Замелькали перед глазами цветные пятна и, отчаянно сражаясь с тошнотой, Ин Юнчен с трудом заставил себя вылезти из кресла и пополз в направлении туалета.

Офис уже обезлюдел – сотрудники его давно разошлись по домам. Тоскливо мигали зеленые огоньки сигнализации, аккуратные рабочие места и пустующая стойка секретаря навевали мысли о тщете всего сущего. Юнчен, морщась, добрался до туалета и обильно полил затылок холодной водой. Не помогло.

В кабинете по-прежнему надрывался телефон. Его долгие переливчатые трели звучали в тишине с какой-то прямо-таки роковой настойчивостью.

Ин Юнчен с мукой посмотрел на себя в зеркало. Взъерошенные и мокрые волосы его стояли дыбом, глаза покраснели.

– Красавицы, – прохрипел он, ткнув пальцем в свое отражение и по привычке начиная ухмыляться, – губят героев. Вот и я того… погубился.

Отражение покорно согласилось, и Юнчен, несколько раз с силой хлопнув себя по щекам, поплелся назад в кабинет.

Звонил отец, и пропущенных звонков, как любезно сообщил ему телефон, набралось уж с добрую дюжину. Похмельный сын скривился, подпер щеку рукой и набрал домашний номер. Почтенный родитель ответил сразу же.

– Сынок! – добродушно прогудело в трубке. – Доброй тебе, значит, ночи.

– Привет, пап, – прохрипел Ин Юнчен. – Никак ответить не мог, ты уж извини.

– Пьяный ты, что ли? – сразу раскусил его папаша, видавший своего отпрыска в разных видах, и радостно захохотал: – Ну, это знамо дело, перед свадьбой-то! Покутить надо, ох надо! Веселишься?

Парень едва сдержал стон. Обманывать родителей не хотелось ну просто до скрежета зубовного: непочтительно это, да и вообще – к чему? И матушка, и отец своего единственного наследника всегда баловали и многое ему позволяли. Ин Юнчен мечтает в Европу поехать на все лето? Почему бы и нет! Ин Юнчену нужна квартира поближе к университету? О чем разговор! Беда, что сестричке его в свое время не досталось такого безоговорочного доверия: что дозволено сыну, дочери не разрешается. А жаль. Повернись оно все иначе и, может, малышка и не погибла бы так глупо и бессмысленно.

Юнчен на мгновение задумался, мучают ли схожие мысли родителей, а потом зажмурился. Ни к чему об этом сейчас размышлять – после боя знаменами не размахивают.

Внезапное и острое желание сказать правду о невестах и всем этом бессмысленном фарсе и покончить раз и навсегда с обманом, словно желчь, поднялось к горлу. Но он снова представил лица родителей – теперь к печальной вести прибавится еще и обман любимого сына! – и прикрыл глаза ладонью, проскрипев в трубку:

– Ага. Веселюсь.

– Ну и лады! – отозвался отец и сразу, без перерыва, добил новостью: – Я чего звоню-то! Мы с матерью все обмозговали. И вот чего порешали на двоих-то. Девочку твою ж надо честь по чести встретить, верно мы размышляем?

– Ну… – скривился Ин Юнчен и посмотрел на Янмэй, которая, причмокивая губами, заворочалась на диване. – Э-э-э…

– Ты мне там не мычи! – приказал уважаемый родитель. – Знамо, не баран, чтоб блеять, когда отец с тобой говорит. Так что?

– Да, папа, – чувствуя, как угрызения совести, будто угри, шевелятся в его груди, согласился молодой человек.

– Другое дело! – громыхнула трубка. – Значит, записывай! В ресторан мы пойдем, вот чего мы с матерью надумали. Из таких, загогулистых. Надобно невестку уважить, да и показать ей, что и мы не лыком шиты. Она уж у тебя непростая небось? То-то же. Мы уж и столик заказали. На эту субботу в «Джонке».

«Предки», – выдохнул Ин Юнчен, облизывая сухие губы. «Джонка» – плавучий трехъярусный ресторан – славилась на весь Тайвань своей кухней и конечно же ценами. Янмэй, пожалуй, стребует с него за такое испытание, как посещение самого дорогого заведения в городе, голову Пикселя на золотом блюде. В такие места порой не пускают даже за деньги – ну как он убедит вспыльчивую Ласточку нацепить на себя платье и размалевать лицо в салоне, как там у девиц принято?

Если почтенные родители хотели еще больше усложнить ему жизнь, у них это отлично получилось.

– Ну? – с гордостью спросил отец. – Чего скажешь?

Ин Юнчен помолчал.

– Фейерверк просто, – наконец сглотнув, сипло соврал он. – Здорово вы придумали.

– Хо-хо-хо, – сказала трубка и замолкла, оставив его наедине с головной болью и пустыми бутылками.

Кан Сяолун

Где-то он видел этого человека – профессорский племянник был уверен в этом. Память на лица у него была великолепной: раз повстречав кого-то, Кан Сяолун уж никогда не забывал… ничего. Гримасы и улыбки, взгляды, манеры, привычка держать себя – словно чешуйки, все его воспоминания собирались в гремучую, темную силу, что только и ждала своего часа, чтобы послужить хозяину. Ему редко требовалась помощь компьютеров, чужих слов и неумных статей: его мозг с одинаковой эффективностью хранил и несколько редакций Книги Перемен, и свежие новости о перестановках в правительстве, и названия блюд, которые всегда предпочитал заказывать в любимом ресторане его дядюшка.

Ученый слегка нахмурился.

Да. Мальчишка, который с такой непринужденной фамильярностью разговаривал с внучкой Тьян Ню, был ему знаком. Не лично – но в неостановимом, бурном потоке новостей и событий не раз и не два натыкался он на это самодовольное лицо, развязную улыбку, полные самомнения глаза. Надо было только вспомнить… отобрать из тысяч других чешуек нужную.

Племянник профессора Кана поднес ладонь к губам. В его лаборатории было темно: когда ночь упала на Тайбэй, он остался сидеть в кресле, не поднялся, чтобы зажечь лампу. Кан Сяолун любил темноту, любил неподвижность – минуты перетекали в часы, и иногда мужчине казалось, что он слышит тихое, приглушенное шипение песчинок, что неумолимо ссыпаются в чернильную бездну времени. Зачем движение, к чему свет? В сумеречной зыби куда приятнее думать… и охотиться.