Дежё Костолани - Избранное

Он уже формулировал мотивировки, которые на следующий день должны были прозвучать в обвинительной речи, когда в дверь постучали и в кабинет вошли жена и Пали, их маленький сын. Жена была в меховой шубке — они собирались в гости.

Светлые волосы Пали были аккуратно расчесаны на косой пробор, по торжественному случаю его нарядили в рубашку с жестким отложным воротничком и шелковым бантом. Но Пали капризничал, хныкал, что трет воротник, отказывался идти, наперед передразнивал почтенных дядюшек и тетушек, которые, как пытались втолковать ему родители, были все очень милые и славные, потом, надувшись, забрался в отцовское кресло и начал рыться в его бумагах. Отец сделал ему замечание, на что Пали показал ему язык и, хлопнув дверью, побежал догонять мать.

— Пали! — позвал прокурор, собираясь как следует отчитать его.

Но тот не возвращался.

— Ах, негодник! — повысив голос, прокричал отец и взялся за ручку двери, чтобы вернуть его.

Но ручка не поддавалась.

Он подергал ее. Сомнений не было: маленький плут запер дверь снаружи и дал стрекача. Подобные штучки он проделывал не впервые.

— Ну, нахал, — проворчал прокурор, улыбаясь.

И сердито добавил:

— Неслыханно!

Он хотел позвать горничную, чтобы та отперла дверь. Но, сколько он ни звонил, горничная не появлялась. Наверное, в это воскресенье у нее был выходной. Прокурор махнул рукой и сел за письменный стол.

Все равно ведь до самого вечера он собирался работать. От камина веяло приятным теплом, никто не мешал. Как часто, когда из соседней комнаты доносились вопли ребенка, мечтал он о такой тишине. Но теперь дом казался слишком пустым и безмолвным. На улице движения не было, только изредка проходили пешеходы, молча и как-то таинственно ступая по мягкому, скрадывающему звуки снежному ковру.

Что было делать? От скуки он достал перочинный нож с маленькими ножничками и подрезал ногти. Походил, зевая, по кабинету, потом сел и углубился в бумаги.

Так просидел он довольно долго, пока не поймал себя на том, что читает не понимая; даже прочитывая одну и ту же фразу по нескольку раз, он улавливал только какие-то обрывки канцелярской речи. Он покосился на дверь. Встал и еще раз проверил замок.

«Заперли, — подумал прокурор и заволновался. — А что, если мне станет плохо. Хоть на миг. Упаду здесь без сознания…»

А позвонить нельзя, телефон в прихожей, до него не добраться.

«Нужно открыть окно, — подумал он, — и позвать на помощь. Впрочем, улица далеко, не услышат».

На помощь он мог призвать лишь терпение. Ведь жена обещала вернуться не позднее половины девятого. Впереди целых пять часов.

— Смешно, — проворчал он. — Заключение на пять часов.

Сколько времени прошло после их ухода? Часа полтора? Где там — всею двадцать пять минут. Он смотрел на часы, на большую и маленькую стрелки. И на секундную, которая неторопливо вращалась в пределах отведенной ей на циферблате небольшой окружности — медленно, слишком медленно, будто ей надоел ее извечный монотонный труд.

И вдруг он пришел в бешенство.

«Нет в этом доме порядка и не будет. Сколько лет бьюсь напрасно, с каждым днем только хуже! Все вверх дном, ребенок растет баловнем, воспитание запущено. И прежде всего в этом мать виновата, она, с ее странными принципами, которые сводятся к одному: во всем ему потакать. Вот и теперь, нет бы взять его сразу за руку, ничего бы и не случилось. Да и горничная хороша! Ни за чем не следит, ключ в замке оставляет — кто угодно может повернуть. Не семья, а сумасшедший дом, вот именно, сумасшедший дом!»

Руки его сжались в кулаки. Он подошел к двери и стал изо всех сил дергать ручку.

Чтобы взломать дверь, он был слишком неловок. Но все же, сверкая глазами и чертыхаясь, снова и снова набрасывался на нее.

Потом вдруг сник и отпустил ручку. Зачем он хотел открыть дверь? Ведь на улицу он не собирался. Угольки гнева в душе прокурора стали меркнуть, потом погасли, остыли и посеребрились золой. Равнодушно, с тупой покорностью он опустил голову и тяжко вздохнул. Совсем как те, кого ему так часто приходилось видеть и о ком сейчас не хотелось вспоминать.

Работать или читать было невозможно. Он огляделся в поисках портсигара и вспомнил, что оставил его в столовой. Пришлось отказаться и от сигары. Можно было попробовать уснуть. Когда-то, когда приходилось много ездить, он, откинувшись в купе на спинку сиденья, обычно обманывал время с помощью сна.

Одеревеневший после припадка ярости, прокурор лежал с широко раскрытыми глазами и разглядывал тени на потолке. В памяти всплыла вся жизнь, беззаботное детство, студенчество, женитьба. Испытывать настоящие страдания ему никогда не приходилось. В прошлом году пролежал две недели с гриппом, была небольшая температура. А еще в школьные годы его укусила в шею оса. Лет в тридцать выдернули два зуба с обезболивающим уколом. Вот и все, что он мог припомнить.

Обычно, когда прокурору хотелось уснуть, он представлял себе водную гладь с большими, концентрически разбегающимися кругами. Но теперь и это не помогало. Глаза то и дело открывались, сна не было, в голову лезли подробности дела об ограблении. Габор Ваш, да, так зовут обвиняемого. От нечего делать он довольно точно воспроизвел в воображении его портрет. Лицо безучастное, будто вырезанное из дерева, блеклое и невыразительное, как фабричная поделка, глаза пустые, застывшие. Но временами в этих стеклянных глазах вспыхивало что-то берущее за душу. И узкий лоб вызывал сочувствие.

Прокурор замерз, встал с кушетки. Огонь в камине погас. Немного хотелось есть, ведь обедали они рано.

Около семи вечера прокурор снова раскрыл дело, просмотрел протокол экспертизы и убедился, что в дверце шкафа, откуда пропали часы, торчал ключ; управляющий, по-видимому, оставил шкаф незапертым.

«Если так, то дело существенно меняется», — сказал он и присел на скамеечку у камина.

«Странно, — думал прокурор, — как я раньше не обратил на это внимания. Габор Ваш часто бывал у управляющего, он на него батрачил и, случалось, оставался ночевать. Какая уж тут кража со взломом! Но разве от этого мужика добьешься хоть слова… Только глаза таращит…»

Он подумал о несчастных страдальцах, о глупых, израненных и измученных, нелепых людях, населяющих этот мир.

— Пять лет, — прошептал прокурор и взглянул на часы.

Он погасил лампу. За окном была уже ночь — неприветливая и беззвездная. Только деревья перед домом отбрасывали подслеповатые, серебристо-холодные блики, от которых темнота казалась еще мрачнее.

Хорошо было сидеть вот так, сложа руки, без дела и следить за нескончаемым ходом времени в густеющей черноте ночи, совсем растворившей в себе его неподвижную фигуру.