Дежё Костолани - Избранное

Кавалер с улыбкой выслушал детективов и, поскольку вращался в свете, привык к тонкому обхождению, вставил в глаз монокль и сказал, слегка грассируя:

— Это какое-то недоразумение. Я просто не понимаю.

Затворив дверь, он предложил детективам присесть, что они и сделали, и, достав из письменного стола коробку с гаванскими сигарами, поставил перед ними. Но сыщики к ним не притронулись. А он уже наполнял стаканчики коньяком и ликерами.

— Мой друг Эрне… — начал он, подразумевая полицмейстера, с которым был на ты.

Получасовые прения окончились тем, что кавалер сел в поджидавшую на улице коляску и с беспечным видом поехал в полицию, словно вздумав прокатиться. К тому времени и мать, переодевшись, побежала к губернатору. А через час Штефания сидела с заплаканными глазами у директора банка.

В полдень отец вернулся.

— Всего-навсего двести пятьдесят тысяч, — чуть слышно, одними губами произнес он. — Но внести нужно немедленно.

За обедом и дети уже знали обо всем. Отец опять ушел с двумя провожатыми, как всегда, поцеловав жену в лоб.

— Через полчаса приду, — обещал он.

Но семья напрасно прождала его до вечера. Кавалера Мартини арестовали и препроводили из полиции в тюрьму, помещавшуюся в здании суда. Вечером жена с дочерьми навестили его, принесли плед и подушку, а прощаясь, долго и горячо, с неподдельной любовью целовали ему руки.

Одно время казалось, что его вот-вот выпустят. Семья продала свои ковры, родственники тоже сложились по нескольку тысяч, но набралась только половина нужной суммы. В один прекрасный день кавалера отправили в Будапешт.

В городке шептались, будто его судили за подлог и растрату, но ничего определенного никто не знал. В столичных газетах о случившемся не было ни слова. Барышни Мартини по-прежнему прогуливались по проспекту, говоря, что отец «уехал в Карлсбад» лечиться, так как у него «катар желудка на нервной почве», или что он «получил назначение в Пешт». Рой воздыхателей мало-помалу рассеялся; влюбленные предпочитали тосковать, сидя дома. Камергер его королевско-кесарского величества перевелся в Боснию в другой гарнизон. Первый любовник ангажировался на новый сезон к Коложвар, и правовед тоже куда-то подевался. Только несколько лиц, совсем уж незначительных, все еще вертелось возле них.

Но крест свой они несли с достоинством, надо отдать им должное; сумели даже придать своему уединению некое подобие изысканности. Как будто сами его искали, презрением отвечая всем, кто их сторонился. Ворота были у них на запоре и редко перед кем распахивались. Жили они всецело для себя — и не жаловались. Все Мартини были очень музыкальны. Мальчики играли на скрипке, мать — на фортепьяно, сестры пели. Звездными ночами настоящие концерты стали оглашать из открытых окон пыльные улицы, где мигали керосиновые фонари. Длинные арии, в которых рыдала страсть и ликовала жизнь, грустные песни, полные нежной тоски и пылкого чувства, летели к небесам. Штефания и днем все пела. Из дома доносилась ария Кармен:

Карой в тот злополучный день не пришел в школу; но на другое утро опять появился в классе.

В конце года он получил две награды — по плаванию и за метание диска.

Этот могучий, неистребимый род, это многочисленное семейство благополучно процветало, словно владело каким-то неведомым, магическим жизненным эликсиром.

По вечерам, как и прежде, накрывали они на стол на посыпанном гравием дворике и ужинали. Сестры развешивали меж деревьев японские лампионы и, позабыв про все на свете, с пылом, страстью болтали до самого утра.

Проходя мимо, я иногда заглядывал в щели ворот.

Они сидели под луной и врали.

1920

Перевод О. Россиянова.

Священник, венчавший Вилму и Иштвана, сказал:

— Любите друг друга, — и простер над ними худые руки.

Льющийся в окна закат отбросил к его ногам, на ступени алтаря, темно-красные искрящиеся блики, и какое-то мгновение казалось, будто высохший восьмидесятилетний старец стоит в фонтане бенгальских огней.

В этом немощном теле жива была только душа. Беззубый рот напоминал провалившуюся могилу, в глазах, словно в обугленном, выжженном кратере, зияла черная тьма.

Но голос его был могуч.

— Любите друг друга, — повторял он все громче; и поскольку терпеть не мог вычурных слов, лишь оттенками голоса сообщал торжественность древним латинским формулам, взятым без изменений у отцов церкви и проповедников.

— Любовь есть жизнь, — возглашал он в почтительной тишине. — Любовь есть истина, и любовь есть дорога, — добавил он так безыскусно, что у родителей невесты слезы выступили на глазах.

Через две-три минуты обряд был завершен и собравшиеся на венчание повалили на площадь, к экипажам, чтобы ехать к невестину дому, к аптеке св. Анны.

Молодые уселись в свой экипаж. Они не раздумывали ни о том, что услышали, ни о том, что происходит с ними; сейчас им было не до того.

Иштвану шел тридцать пятый год. На висках у него, еле заметный, уже серебрился иней, но шевелюра была еще черной, стан — стройным и крепким, взгляд — чистым.

За спиной у него была долгая молодость, словно летний праздник с танцовщицами, музыкой, приключениями. Несколько лет назад он дал себе слово жениться. Решение это пришло к нему как-то ночью, когда он сидел в кафе, один за маленьким столиком, и вдруг ощутил себя старым и никому не нужным. Друзья надоели ему, и он надоел друзьям. Женитьба виделась как единственный выход.

Вышло так, что однажды он ездил в провинцию, повидать родню, и на летнем балу всю ночь протанцевал с Вилмой. Он, «министерский секретарь из Будапешта», был весьма импозантным в остроносых лаковых полуботинках и фрачном жилете с белыми атласными отворотами. На девушку он произвел неотразимое впечатление, она увидела в нем чужеземного рыцаря, этакого героя романа. Волшебство не рассеялось и потом. Когда на другой день, бледный после бессонной ночи, секретарь нанес ей визит, девушка нашла его «интересным». Позже Иштван несколько раз приезжал в городок: в субботу, после службы, садился в вечерний скорый и проводил все воскресенье в семье Вилмы. Не прошел и месяц со дня их знакомства, как он предложил ей руку и сердце.

Вилма была самой младшей дочкой аптекаря. Последняя из ее сестер полтора года как вышла замуж, а она все ездила по балам, постепенно теряя надежду найти подходящую партию. Время от времени попадались милые молодые люди, которые с удовольствием танцевали, шутили с ней; однако серьезных женихов на горизонте не было видно. Вилма уже впала в тоскливое отчаяние, мучилась унижением и стыдом — хотя ей всего лишь минуло двадцать. Она знала, что подошла ее очередь, и это усиливало растерянность и тревогу. Она нервно смеялась, часто не понимала, что ей говорят и что говорит она сама. Она веселилась, словно бы играя на сцене, из чувства долга, и все время поглядывала на родителей; она не слышала от них ни слова упрека, однако чувствовала, что их тревожит то же, что и ее. Они, как и дочь, опасались, что вот еще, еще несколько месяцев, и — «будет поздно».