Николай Крашенинников - Целомудрие

— Отчего ты не спишь, маленький, о чем шепчешь ты все? — спрашивает мама.

Склонилась она над сыном со свечою, и жалобно-недоуменно смотрят ее глаза.

— Я ничего, мамочка, я просто так, — тихонечко отвечает Павлик и ежится.

Болит голова.

Если бы спросить маму? Но она так пугается и краснеет. Павлик помнит, как она смутилась, когда он спросил ее, из каких яиц выходят котята. А как спросить про Линочку, про Пашку? Про то, что с ним самим раз случилось у реки?.. нет, она, конечно, просто заплачет; а ведь она и без того больная и без того усталая… Конечно, лучше молчать, лучше одному.

«Только бы решить, почему так люди поступают, почему они злы и обманывают друг друга, а слова их как кнут?..»

Не знает он, как возникло в нем, как укрепилось желание убедиться, но возникло и укрепилось оно.

Решение поднялось твердое, бесповоротное. Павлику необходимо проверить, точно ли лгут люди своим прекрасным лицом, точно ли притворяются своим чистым взглядом, в самом ли деле таят под видимой чистотою душевную грязь. Решение увидеть и узнать, как живет тихая женщина с золотыми волосами, крепло в его душе. Он должен узнать это, должен, должен. Он должен увидеть ее жизнь своими глазами, потому что другим поверить нельзя. Все другие лгали, Павел видел это; он видел, что врали не только словами, но и взглядом, и всем. Разве не лгала тетка, когда смотрела покрасневшими от слез глазами на деда? Разве она в самом деле любила его, да и способна ли она любить кого-нибудь, кроме себя? Не слышал Павлик, как называла она отца старым чертом и дуралеем? Не кричала она на кухне, что не скоро еще судьба ее от «обузы развяжет»? Нет, лгали все люди, даже Павлик начинал иногда лгать и находил, что делать это порой очень удобно. А разве не помнил он, что даже мама, его милая, единственная, добрая мама раз притворно заплакала, когда пришла к бабушке и узнала, что у скверной Глашеньки умер муж?.. Положим, мама лгала тогда из-за Павлика, она старалась за него, пыталась улучшить ему жизнь, но от этого разве ложь не оставалась ложью?

Нет, необходимо было самому убедиться, как бы ни было это трудно, тогда уже можно было относиться к людям как заслуживали они.

Обдумывает Павлик. Глаза его смотрят твердо и угрюмо. Выяснить будет трудно, но он не маленький, у него есть характер, он должен убедиться, и он узнает во что бы то ни стало.

Прежде всего надо было устроить наблюдение за Антониной Эрастовной, — как она живет. Где она живет, знал Павел; во флигеле дома дяди Евгения. Пробраться туда для разведки было нехитро: во-первых, рядом была школа, стало быть, всякому он мог объяснить, что направляется в училище, в котором ранее занимался; а затем самый флигель выходил окнами в сад, и дорога к нему шла лесом наблюдать было спокойно и легко.

— Я, мама, буду иногда ходить в школу! — сказал Павел матери, когда решение в нем созрело.

Конечно, ничего не имела против Елизавета Николаевна. В доме, старом дедовском доме, было столько хлопот, некогда было матери ходить за сыном.

— Ты только собак в лесу остерегайся, маленький! — сказала она.

Со стороны матери было улажено, тетка совсем не вмешивалась в жизнь Павлика, и теперь можно было, не возбуждая подозрений, надолго из дома уходить.

Что наблюдать будет нелегко, Павел не сомневался. Он еще ни разу не видел и мужа Антонины Эрастовны; он знал только о нем, что он «земский», что ему часто приходится ездить по делам. В первое утро ничего не добился Павел. Он прошелся по лесу, походил у школы, потом осторожно пробрался к окнам флигеля Антонины Эрастовны; все было тихо, никто из дому не показывался, а заглядывать в окна было небезопасно.

На следующий день, выйдя на разведку, он услышал доносившийся с улицы звон колокольчика. Что-то подтолкнуло его, он выбежал из ворот и увидел мчавшуюся на него пару, запряженную в крытую бричку. В ней сидел в черной накидке мужчина с седеющей рыжей бородой, в форменной фуражке с кокардой. Сидел и курил.

И не фуражка, а почему-то именно борода остановила внимание Павлика. Он увидел еще, как кланялись проезжавшему по пути, снимая шапки, крестьяне, и почему-то решил, что что он тот, кого он отыскивал, то есть земский, муж Антонины Эрастовны. Стало ему одновременно и стыдно за него, и жалко его. Жалко за то, что у него борода была с седыми прядями, а стыдно оттого, что он ничего не знал и сидел в экипаже гордо и надменно, скрестив руки на груди.

Можно было бы спросить у встречных, правда ли проехал что земский начальник, но уже по тому, что тарантас помчался по дороге к мельнице, догадался Павлик, что это он. Теперь следовало экипажу ехать по мосту и через плотину, и это был кружный путь; Павлику же надлежало бежать целиною, прямо лесом, переправиться по доске через речку и прямо забраться во фруктовый сад. Он мог успеть сделать это, мог прибежать к флигелю Антонины Эрастовны в две минуты, только надо было торопиться изо всех сил.

И с замирающим сердцем бежал он по роще, меж запачканных галками лопухов; крапива жгла его, к костюму приставали репьи, а он все бежал и, точно, прибежал к саду первым. В его ухе звенел колокольчик приближающимся звоном; в кусты звук его доносился дробно и сдавленно. «Теперь-то можно будет увидеть его, посмотреть близко, какой он, а потом…»

Оборвались мысли маленького Павлика: он увидел, как на крыльцо флигеля торопливо вышла та, кроткая и нежная, с золотыми волосами, которую звали «потаскушкой». Сердце в нем затихло; экипаж уже остановился в воротах. Что будет она теперь делать перед мужем, она, которая ездила с дядей Евгением, которая увязывалась за ним?

И с изумлением, не веря глазам, смотрит Павлик. Вот бежит она к воротам, эта прекрасная, облитая солнцем, и полно радости и порозовело ее бледное лицо. Вот она улыбается этому человеку с рыжей бородой, она улыбается, она кладет на шею ему свои руки, она целует его. довольный и гордый, принимает ласки жены рыжебородый человек.

Она идет рядом с ним, она несет в руках его портфель, ее лицо расцвело от счастья, ее печальные глаза сияют как огни.

Совестно, тяжко становится на душе Павлика: А он-то думал! А он подсматривал! Он упрекал в чем-то мерзком эту чудесную женщину с золотыми волосами!

«Ах ты, тетка, вот мерзкая тетка!» со стыдом и презрением к себе говорит он и, как побитый, тихо плетется по кустам к себе.

Теперь уже было бессмысленно наблюдать далее: он видел своими глазами все.

Да, вот какова была мерзость людей. Они пали на эту прекрасную женщину, они вооружили против нее даже Павлика, который от нее, от этой золотоволосой, видел только ласку и печальный привет. Но недаром же природа давала прекрасным людям прекрасное лицо. Такие глаза лгать не могли, и если что Павел видел нехорошее, все исходило от дяди Евгения, вовсе не от нее. Вот у тетки лицо скверное, с крошечными мышиными глазками, и душа у нее скверная. У мамы лицо прекрасное и печальное, и такая же печально-красивая у нее душа. А тетка безобразна со своей жирной шеей и трясущимися боками; она налгала так постыдно, что трудно было простить ее.