Велько Петрович - Избранное

Сейчас он смотрел на нее, и ее равнодушие, самоуверенность заставляли его страдать. Неужели они действительно по-прежнему далеки друг от друга? Неужели она ничего не видит, неужели не замечает, что он уже несколько ночей не спит? Ненавидит она его или просто не понимает? И кто в этом виноват?

Да, несомненно, его семейная жизнь не удалась, и вот теперь все это должно окончиться катастрофой. В ком же причина этой катастрофы — в нем или в ней?

У Паштровича не хватало духа признать жену виновницей своей гибели.

И он не знал, что ей сказать.

— А если у меня нет ста крон? — тихо спросил он.

— Как это нет? Найди. Надо найти, нельзя же оскандалиться перед людьми, — отвечала она, лизнув палец и пробуя накаленные щипцы.

— Да вот так — нет, и все. Ты не знаешь, что у нас со дня на день должны описать имущество? Не видишь, что у меня от всего этого голова вдет кругом? — почти простонал Паштрович.

— А при чем тут я? Будь добр, не устраивай мне сцен. Когда мы поженились, ты прекрасно знал, какое мы займем положение в свете и какой у нас должен быть дом. Нужно было тогда с самого начала запереться в четырех стенах. А ты вошел в нашу семью и хотел, чтобы все осталось по-прежнему. И тогда это тебе нравилось. Перед тобой открылись двери в высшее общество, Я не виновата, что ты не сумел вовремя сманеврировать. Ведь отец тебе тысячу раз говорил, что нужно порвать с консерваторами. Положение их пошатнулось. И что бы там ни было, к власти придут радикалы. Нужно было сразу же войти в контакт с Вайтбахами. И ты был бы сейчас уже великим жупаном или, по крайней мере, статс-секретарем. А так даже этот карьерист Петика обскакал тебя. Он еще у тебя и должность нотариуса отберет. Ну, что ты здесь сидишь? Иди наверх!

— Все это уже ни к чему. Дело сделано. Жена Балога была у министра. Все кончено. Ждать нечего.

— Надо устоять.

— Не могу. Через несколько дней меня ожидает банкротство, — медленно проговорил Паштрович, вычерчивая палкой на ковре: б-а-н-к-р-о-т-с-т-в-о.

— Бан-крот-ство? — повторила госпожа Паштрович шепотом, чтобы не услышала прислуга. Она обернулась и увидела жалкую, сгорбленную спину мужа, туго обтянутую сюртуком, которая напомнила ей спину всплывшего утопленника.

— Да. Мы погибли. И я, и ты, и Эржика.

— И ты мне это говоришь? Говоришь сейчас! Да ты понимаешь, что это значит? Понимаешь?!

У нее посинели губы, и она судорожно вцепилась в мраморную доску столика, на котором стояло зеркало. Она еще не уяснила себе до конца смысла сказанного, но побледнела от злости, от душившего ее презрения к этому поникшему человеку, похожему на сломанное бурей трухлявое дерево. Она дрожала от ярости, ей хотелось броситься на него, вцепиться ему в волосы и исцарапать лицо.

По улице, ведущей от вокзала, прогромыхали экипажи. В них за баррикадами чемоданов небрежно развалились коммивояжеры, которые, казалось, и тут не переставали подсчитывать барыши; беззаботные путешественники и их жены в нарядных шляпках с вуалями с любопытством озирались по сторонам; грустные родственники в трауре возвращались с похорон.

В кухне во весь голос пела Маришка своим неприятным, дребезжащим сопрано.

Все это свинцом навалилось на Паштровича, сдавило ему грудь. Наконец он решил прервать мучительную сцену и поднял голову.

Госпожа Боришка вдруг громко захохотала и забилась в истерике.

— Что с тобой? — испугался Паштрович. — Подожди, я хочу тебе все сказать…

— Уйди, убирайся отсюда, уйди с глаз долой! — выкрикивала она как безумная.

— Ну, успокойся же! Это ужасно, я понимаю, но я постараюсь сделать все, что возможно…

Он хотел взять ее за плечи. Она вырвалась.

— Трус, лгун несчастный! Фу! Как не стыдно! И все это ты затеял из-за каких-то жалких ста крон! Не надо мне их теперь, не надо! Достану и без тебя!

— Ну что ты! Эти сто крон ты еще получишь! — И решил: завтра он покажет ей все счета. Пусть тогда плачет.

— Что значит «еще»? Ты что, хочешь сделать так, чтобы мы перестали принимать? Нет, милый мой, не выйдет! — Она презрительно выпятила нижнюю губу и издевательски усмехнулась, глядя на его рубашку, которая вылезла из-под мятого жилета. — Буня! Никогда ты не станешь настоящим господином! Но если ты лучше всего чувствуешь себя на своем хуторе, под своей мужицкой периной, то я создана не для того, чтобы варить тебе сычуг и мыть ноги твоему отцу! Я тебя ввела в свет, изволь теперь приспосабливаться к моим вкусам. Ты, может быть, боишься за меня — так я тебя и раньше могла обманывать! — И она бесстыдно посмотрела прямо ему в глаза. — А деньги зарабатывать — твоя обязанность, а не моя! Буня несчастный! Ты хочешь заставить меня есть печеную тыкву?.. Чего ты стоишь, если даже свою жену не можешь содержать!

Паштрович взял шляпу и, тяжело дыша, стал чистить ее рукавом. Дойдя до двери, он сказал глухо, не оборачиваясь:

— Деньги ты получишь. А остальное уж мое дело. Увидишь сама.

Около семи часов вечера в маленькой гостиной уже собралось обычное общество. Уютная гостиная госпожи Паштрович напоминала спальню. Матовые лампочки, светившие из стеклянных лилий, которые держала в руках бронзовая вакханка, бросали мягкий, усыпляющий свет на хрупкий столик, украшенный эмалевыми миниатюрами в стиле XVIII века. У этого столика, как вокруг волшебного котла, по средам собирались дамы. С деланной улыбкой, которая, как густая вуаль, скрывает истинные мысли и чувства, — одни унаследовали эту улыбку от своих матерей и бабушек, другие переняли у подруг, — они перелистывали книгу соблазнов, куда каждый раз заносили свежие пикантные подробности из интимной жизни общих знакомых.

Этот погруженный в полумрак уголок с мягкой мебелью, обитой розоватым шелком, словно был создан для едва слышного шепотка, прикрытого легкими усмешками клеветы и женских интрижек. Сквозь аромат надушенных кружев не ощущался запах трупов и крови, хотя каждую среду тут четвертовали бесчисленное количество ближних, так что оставалось только исколоть жертвам языки мелкими иголками, словно Иоанну Крестителю.

На этот раз начала княгиня: умело жонглируя непристойностями с непосредственностью испорченной девочки, она рассказывала о дочери депутата Вайтбаха, которая три дня тому назад вышла на балкон своего дома совершенно голая и, напевая разудалую ямщицкую песню, стала посылать воздушные поцелуи собравшимся на улице молодым подмастерьям. Сейчас девушку увезли в санаторий, говорила ее светлость, что, конечно, ей не поможет, — это материнская кровь, «ее просто надо выдать замуж». И княгиня затянулась тонкой египетской сигаретой и, закинув голову и надув щеки, выпустила дым с невинным видом ребенка, пускающего мыльные пузыри. Дамы смеялись, интересовались подробностями, и лишь жена присяжного заседателя, по прозвищу «Язва Милчика», оставалась серьезной. Все втайне ненавидели эту низенькую полную женщину с очень белой кожей, прищуренными серыми глазами, вздернутым утиным носом и большим мужским ртом, говорившую пронзительным альтом, но боялись ее острого языка. Если бы она выросла в другой среде, она, возможно, писала бы трактаты по общественным вопросам, а сейчас ее воинственный пыл, так сказать, был приглушен мокрым одеялом, и она только выедала глаза подругам дымом своих язвительных замечаний.