Велько Петрович - Избранное

Монета подкатилась к ногам Паштровича. Какое-то мгновение он хотел наступить на нее и не отдавать, но присутствие жены сразу лишило его проснувшегося было в нем духа противоречия и упрямства, наполнявшего его горькой гордостью и удовлетворением.

— Идите сюда, Паштрович, мне нужно с вами поговорить! — сказала жена, когда наконец Рыжий Пера, дрожащей рукой напяливая на голову свою шляпу и сильно припадая на больную ногу, боком заковылял к воротам.

— Я зайду потом. Дай мне побыть одному.

— Потом у меня не будет времени. Зайдите сейчас.

«Зачем ссориться? — подумал Паштрович. — Все равно скоро все успокоится, как только я сделаю задуманное».

— Фи, где это вы испачкались? Ты, Пишта, совсем как ребенок. Не входи ко мне так! Вытри ноги! Маришка, щетку, почистите господина!

И когда господин, задрав голову, чтобы ему нечаянно не попали щеткой по носу, поворачивался во все стороны, как на примерке, а Маришка шаркала по его сюртуку щеткой и пальцами снимала пушинки, он почувствовал, что от ее волос пахнет его французским бриллиантином. Но ничего не сказал, хотя его задела эта откровенная наглость.

«Все меня обкрадывают, все хотят моей смерти. Жулики, жулики, пауки», — подумал он, сказал горничной «спасибо» и, когда жена разрешила ему войти: «Ну вот теперь можно!» — вошел в комнату, стараясь не ступать на паркет и придать своему лицу приязненное выражение, так как госпожа Боришка была особой сангвинической и весьма раздражительной.

Госпожа Боришке Паштрович, урожденной Колошвари де Колошвар, было уже тридцать девять лет, но благодаря новейшим достижениям косметического искусства, беззаботной жизни, хорошей пище и ваннам годы не оставили на ней глубокого следа. В ее комнате, отделенной тяжелыми занавесями от супружеской спальни, отовсюду — со стен, с круглого столика красного дерева, на котором стояли всевозможные коробочки, флакончики, баночки с пудрой, помадами, духами, зубными эликсирами, кремами, лежали изящные вещицы из слоновой кости для ухода за руками и ногтями, со столика для умывания сияли, манили, кокетливо улыбались самые разнообразные зеркала. Большую часть своей жизни она проводила, глядясь в них, поворачиваясь перед ними и улыбаясь их блестящей поверхности, которая услужливо отражала блеск ее черных глаз, белизну ровных зубов, сияющих между пухлыми чувственными губами, и дружески умалчивала о паутинке морщин в уголках рта и у глаз.

Госпожа Боришка умела держаться так, чтобы подчеркнуть свой высокий рост и горделивую осанку. Она принадлежала к тем женщинам, которые хотят нравиться всем и поэтому действительно всем нравятся. Из этого правила она делала два исключения: это были другие женщины и муж. Первых она стремилась перещеголять: «Пусть лопаются от зависти», а от второго — получить все, что ей нужно. Нельзя сказать, чтобы она ненавидела Паштровича, нет, просто она его слегка презирала за крестьянское происхождение, за невзрачную внешность и не скрывала этого, считая совершенно естественным, что угождать ей — его обязанность. И это безоговорочное убеждение с первого же дня определило границы и характер их отношений. Он в душе возмущался против гнета жены, но со временем смирился и покорно тянул свою лямку.

Приятельницы считали ее женщиной жестокой и испорченной, но она этого не сознавала. Ее нисколько не смущало, что дочь ее одевалась куда скромнее, чем она, и что молодые люди больше уделяли внимания ей, чем дочери. Точно так же в свое время жила и она, теперь «милостивая госпожа» Боришка, у своей матери, известной красавицы и жены разорившегося помещика, позднее ставшего помощником жупана [7] Жупан — начальник административного округа — жупании (сербскохорв.) . . Свои девичьи годы она провела, наблюдая триумф своей матери, прислушиваясь к шепоту о ее похождениях и страстно мечтая о замужестве, которое и ей откроет все двери и усыплет ее жизненный путь розами, комплиментами и подобострастными поклонами услужливых черных фраков.

В шестнадцать лет она вернулась в родительский дом из монастыря и перешла из рук монахинь в руки горничных и взрослых подруг. Она получила отдельную комнату, куда во время домашних вечеров — строгий взгляд матери повелевал ей удаляться с них ровно в десять часов — доносились приглушенные и потому еще более заманчивые звуки музыки, шарканье ног танцующих, разговоры, шепот в коридоре. Ей часто приходилось слышать ссоры отца и матери из-за очередного поклонника или из-за денег, и это не удивляло ее, так как она всегда была далека от идеального представления о браке. Живя в обстановке вечной суеты, нервного напряжения и постоянных забот сохранить внешний блеск и видимость хорошего настроения как основные признаки прочного положения в обществе, она, конечно, не могла не возненавидеть и свои простые платья, и тишину своей комнаты, и одиночество. Перед матерью ей поневоле приходилось быть тихой, робкой девочкой с гладко причесанными волосами; но стоило ей остаться одной, как она созывала служанок, танцевала и прыгала с ними, заставляла их рассказывать о своих любовных интрижках с солдатами и студентами. У подруг она тайком от родителей брала книги, где грубо и вульгарно описывались любовные похождения, глотала их одну за другой и в душе уже готова была пуститься в опасные авантюры.

На семнадцатом году она целовалась с делопроизводителем своего отца, тщедушным веснушчатым юношей, у которого глаза и уши были красные, как у кролика. Она его презирала, но тем не менее кокетничала с ним, постоянно облизывала губы, небрежно бросалась при нем на диван, стоявший в канцелярии, и выставляла ножку, пока однажды не повисла всем телом у него на плече — якобы затем, чтобы посмотреть, что он пишет, — и он не поцеловал ее в волосы. Она подставила ему губы.

Из-за нее его и выгнали. Ей нравилось играть с огнем, и она бросалась к нему на шею, стоило отцу хотя бы на минуту выйти из комнаты. В конце концов отец застал их. Несчастного делопроизводителя он уволил, а мать выбранил. Боришка хохотала, слушая, как родители ссорятся из-за нее и как мать, чтобы досадить отцу, смеется ему в глаза и защищает ее.

С того времени за ней стали смотреть строже, и мать, боясь оставлять ее надолго одну, скрепя сердце начала вывозить ее в свет. Но Боришка не находила подлинного и сколько-нибудь постоянного удовольствия в светских развлечениях. Причуды и настроения менялись у нее непрерывно. До половины вечера она могла быть нежной и сентиментальной, а затем вдруг наступало бурное веселье, переходящее границы приличия. Она могла пуститься в дружескую беседу с молодым человеком, покоряя его душевной теплотой, ошеломляя откровенными излияниями и пробуждая в нем страсть неосторожными прикосновениями; а когда у того уже расширялись зрачки и голос начинал прерываться от волнения, ей ничего не стоило, притворившись оскорбленной совершенно безобидным словом, внезапно стать чопорной и холодной, или вдруг расхохотаться, оставив своего рыцаря ни с чем, или, прикинувшись усталой, спросить сонным голосом, который час, или, прервав свои собственные излияния, вдруг с детским озорством указать пальцем на незначительную погрешность в туалете какой-нибудь дамы.