Катрин Колом - Замки детства

— А ваши дела? — спросила Элиза, с трудом расправляя необычно покатую спину.

— Я еще не разбиралась, ни о чем не знаю, кроме этой ипотеки, наткнулась на нее, когда искала документы.

Она помахала бумагой, как машут платочком из вагона поезда. На кухне плакала служанка; племянница Эммы Бембе; ее двоюродный дедушка утонул, и отыскали только его жилет, застегнутый на все пуговицы. Старая Анженеза закончила одеваться, открыла окна спальни, и запах фиалкового мыла поплыл по террасе; ночью распустился первый нарцисс-жонкиль, увы, слишком поздно. Анженеза спускалась по деревянной лестнице, держась за перила для взрослых; ниже, посередине, шли железные перильца для детей. Свет на лестницу падал через длинное, узкое окно, выходившее в комнату с красной керамической плиткой на полу, где выстроились в ряд желтые глиняные и голубые фаянсовые горшки. Галсвинта поднесла бумагу к глазам.

— Вам бы надо очки носить, — сказала Элиза.

— Да, я знаю, мне грозит катаракта, да что поделаешь? — улыбнулась в ответ Галсвинта.

Медная лампа, висевшая под сводами садовых деревьев, вдруг качнулась, с запада, с плотины, подул бриз, обычно приносивший дождь, но в первый солнечный день на его крыльях не было туч, повсюду наступила весна, на всех планетах.

— Я, — сказала старая Анженеза, — прекрасно выгляжу, прекрасно; для моего возраста просто великолепно; читаю без очков; они мне нужны, только чтобы просмотреть, когда работает почта или почитать письма кузины Лиматт, она так мелко пишет, так убористо, да еще и вкривь и вкось. Они в Цюрихе очень прижимистые, все норовят сэкономить на колбасных обрезках.

В этом году на починку крыши фермы пойдет восемьсот франков; урожай бедный, даже не все чаны для пресса использовали, и виноградарь их плохо вычистил; с головокружительной высоты сквозь дощатый пол огромного со сводами верхнего этажа амбара видно было землю, где обмолачивали зерно. «Как — ипотека? я не в курсе, Эжен должен был бы нас предупредить». Она слегла. На следующий день: «Мама, тебе получше?» Дочка усадила ее на плетеный железный стул… «Что со мной будет? — стонала старуха, ее раздражал погожий день. — Ипотека! Мой отец никогда бы не согласился взять ипотеку под залог дома. О! я отлично понимаю! Маргарита выйдет замуж, ты сможешь жить спокойно, тебе много не надо, наверняка, найдешь удобную квартирку в городе, а дом здесь сдашь; а! чем не жизнь для тебя! Вот так вот иметь двоих детей! Поль! Когда же он вернется? Я его обожала, моего любимчика». Галсвинта повязала траурную вуаль вокруг маленького личика; время бродило неподалеку, но не найдя места, где бы остановиться, снова отправилось в путь, подобрав под себя когтистые лапки, к Джемсу Ларошу, его взволнованное лицо походило теперь на костяную пуговицу с четырьмя дырками. Левая высокая грудь мадам Луи до сих пор вздымалась при воспоминании о рыжей шевелюре, остатки которой еще вероятно уцелели на черепе, давно зарытом в землю. Отгородившийся от мира бумазейными штанами с двойной подкладкой, пахнувшей конским навозом, Луи — он разглядывал голубые гортензии Граса — однажды тоже исчез вместе с повозками и лошадями. Мадам Луи покинула обременительное поместье Грас, сняла маленькую квартиру в Женеве, на треть обрезала бархатные занавески и продала шахматы из слоновой кости, принадлежавшие ее предку, почтенному пастору. Однажды время застигло врасплох и Джемса Лароша: взволнованные глаза цвета антрацита, лоб, испещренный глубокими морщинами, томная рука, поднимающая бороду; Кармен Сильва протянула ему для поцелуя вялую руку и строго посмотрела сквозь лорнет, болтавшийся на цепочке из ляпис-лазури; сейчас это взволнованное, твердое, как костяная пуговица, лицо появилось перед Галсвинтой, вошедшей в просторный кабинет, где по другую сторону от портрета одного из Годанс де Зеевисов повесили огромную фотографию отца Лароша в старости, в последние дни жизни.

— Я бы хотела продать русские акции, муж мне говорил…

— Главного общества российских железных дорог? Или закладные Императорского банка поместного дворянства? но, кузина, дорогая! Хо, хо! (Он бросил на нее злобный взгляд.) Лучше, может быть, ваши египетские земельные аккредитивы?

Нет, их она продавать не хотела из-за дяди Альфонса и той фотографии, где он и Фердинанд де Лессепс, прикрыв затылки носовыми платками, сачки для бабочек на коленях, сидели перед палаткой до того неподвижно, что все их мысли угадывались: тоска по большой каменой стене и коричневому мху под инжиром, и по саду, откуда виднелось кладбище, а за ним голубые горы Юры.

«Нет, решайте сами, дорогая кузина, но лучше храните ваши русские акции, храните. По поводу женевских трех процентов я промолчу».

Джемс откинулся в кресле, высоко скрестил ноги, лаковая туфля почти лежала на колене, пощелкал зеленоватыми зубчиками дырокола, потом бросил его на стол, наклонился, схватил папку и, нахмурившись, принялся лихорадочно перелистывать бумаги. Вдруг лицо, похожее на костяную пуговицу, осветила блуждающая улыбка, в первый раз с того дня, когда Время оставило на нем взволнованное, грустное и вместе с тем твердое выражение, с того зимнего дня, когда Кармен Сильва холодно посмотрела на него сквозь лорнет, болтавшийся на длинной цепочке из ляпис-лазури.

«Итак! дорогая кузина, — сказал он, наконец, я займусь продажей акций и, конечно, если вам понадобится совет финансиста, я к вашим услугам; ах! наши родственные связи весьма отдаленные и теряются в незапамятном прошлом; существуют ли они вообще? Кто знает? Но в память о вашем отце, я готов…»

Ее глаза наполнились слезами. Окно выходило на изумрудное море платанов, так и хотелось пройтись по воде; всем, но только не Джемсу. Галсвинта ушла, опустив черную вуаль на маленькое личико. Город заканчивался внезапно, дом на окраине смотрел на виноградники, на мягкий благородный зеленый цвет листвы и замок де Коттен на холме, как смотрит смертный, закрывший глаза и открывший их уже в раю. Ветхозаветная мадмуазель качалась уже в мирах иных; с тех пор Джемс Бембе по поручению наследников дальней линии, предпочитавших плескаться в море в клоунских костюмах, управлял фермой и один занимал целое крыло замка. Он родился через неделю после Джемса Лароша. «Назовем его Джемс», — предложила молодая мать в ночном чепце, муж в хлопковом колпаке, стоя в дверях и с любовью глядя на широкую короткую кровать черешневого дерева, согласился. Джемс процветал, стал синдиком и выдал дочь замуж за сына Арнеста. По склону от бывшего приюта для стариков, построенного над городом, спускалась целая орда глухонемых; они спешили, теснили друг друга, но скоро сиплые нечленораздельные звуки затихли за поворотом дороги. Дети с криками и визгами выбежали из школы и окружили покрашенную красной и голубой краской сенокосилку, выписанную из Америки и начинавшую трястись, — стоило лишь слегка потянуть деревянную ручку, — как живой зверь. Они любовались маленьким, вырезанным из железного листа сидением, закрепленным на высокой штанге, специально, чтобы плыть по прерии над травами-великанами. В тот год, — много сена, а другого нет ничего — уродилась трава, прекрасное сено, и в октябре еще косили, а на некоторых виноградниках и собирать было нечего; немного гроздей с Сан-Дене, благословенного, половина ягод опала, не вызрев. Ореховые деревья подражают винограду; мало ягод, мало орехов; едва тридцать килограммов набралось, за один вечер все и покололи на кухне; старая мадам колола медленно, вынимала ядра опухшими пальцами; вот, чем занимаюсь на старости лет! Я столько работала! Всю жизнь. Думала только о других. В этой семье была incognito. В моем родном доме на втором этаже находились две гостиных, и на первом тоже была гостиная. «Как говорится, две — маленькая и большая; высоченные потолки!» И она задирала голову к закопченному потолку, который поддерживала красивая легкая стена со стеклянными квадратными окошечками; сменившая «мою невесту мадмуазель де Тьенн» жена пастора, непричесанная, светловолосая, носила блузку с накрахмаленным воротником в бежевую и коричневую клетку. Она во всем поддерживала мадам Анженеза. «У нас в Германии мебель тоже украшали огромные витые колоны». Жена доктора соблазнилась и съела освободившийся от золотистой одежки орешек, лежавший на кучке скорлупок, белый и мясистый, как лепесток светлого гиацинта; но это оказалось слишком много для желудка морской свинки, который вшил ей доктор Ру, леший. Мужчины не пришли колоть орехи, как крысы побежали от дома, где остались одни женщины, от примостившегося на последнем отроге Юры дома-ковчега, наполненного розами, вышитыми венецианским крестом, гладью и ришелье, васильками, розами и огромными тюльпанами нионского фарфора тех лет, когда фабрика только открылась, и рабочие спускались к озеру вместе с иьетистами, вязавшими себе чулки и выкрикивавшими стишки из книжечек в картонной обложке с зелеными или коричневыми цветочками: