Катрин Колом - Замки детства

Граф тоже громко высморкался, внимательно изучил содержимое носового платка, сложил его и, быстро вытерев всегда немного влажные усы и бородку, сунул в карман.

— Неправда ли? — сказал Ларош, трепеща, — королева очень добра? и проста в общении, очень…

— О! простая, да, но очень великосветская дама.

Джемс вздохнул; доведется ли ему когда-нибудь увидеть настоящую европейскую королеву, сухопарую, с плохими зубами, вместо всех этих возвращающихся в Болгарию или Сербию, стоящих в дверях вагона и рассматривающих его сквозь лорнет на цепочке из ляпис-лазури монархинь с жирными волосами, похожих на малышку Перротти, торговку рыбой; за их спинами постоянно толкутся, демонстрируя прекрасный белозубый оскал чернявые, ярко одетые мужчины. Старый маленький граф де ля Вилльфорест продолжал жаловаться на претендента, и мадам де Гозон, обладательница круглого, с какой стороны ни посмотри носа, пихнула локтем мсье де Гозона, похожего на плохо выбритую обезьянку, с золотым браслетом на запястье: «О! да, граф, — сказала она, — вы правы: эти Орлеанские…» Старая графиня де ля Вилльфорест, закутанная в шали, появилась в глубине зеркала и вскинула мертвую голову, убранную цветами.

«Розы? — сказала она. — Хотите знать средство, чтобы они дольше стояли. Я их замачиваю на сутки в тазу и потом, понятно, мне же нужен таз, — тут на губах у нее появилась отвратительная улыбка, — вынимаю и ставлю в вазу».

Роза тихо увядала, ее лепесток упал на инкрустированный деревянный столик, муравью показалось, что прогремел гром — он перебежал мощеный двор Грас и юркнул в щель под окошком. Розы, высохшие под черной металлической сеткой, розы, выкрашенные Мозетти в розовый и голубой цвета, розы, которые гладью вышивала Маргарита, жасмин у порога, розовый и зеленый дракончики и незаконченный алфавит медленно разъединяли камни дома, где праздновались крестины.

У забытой девочки, вышивавшей когда-то циферку своих нежных лет между двумя китайскими дракончиками, зеленым и розовым, страшно разболелась голова; неизвестно, кто отправился к родителям с вестью, что Женни — или Софи? — умирает; мать в спешке закрепила ворот красно-коричневого платья волосяной брошкой. Кто-то сошел с ночного поезда из Германии; на заре она уже была во дворе дома и пошла к двери по белым розам. Лароши, сторонясь поминок и траура, ехали по главной улице городка в «Универсале», заводили его спереди, а залезали сзади; мужчины надевали специальные очки и каски, женщины заматывали головы серыми треугольными платками и покачивались, как огромные карнавальные фигуры, почти на высоте первого этажа. Только одно ореховое дерево, росшее на лугу рядом с Сан-Дене, уцелело; остальные засохли от старости, и младший Бембе, сорванец; возвращаясь из школы, он частенько подбирал валявшуюся между витриной сосисочной и араукарией, перевязанной розовой ленточкой, пунцовую маты пьяницу — седенькая учительница с треугольным лицом, прислонившись к платану, смотрела ему вслед и плотнее укутывала слабую грудь черной бархатной накидкой — бедняцкие панталоны, доставшиеся от дедушки, доходили ему до середины икры, на голове соломенная кепка, вечно простуженный; частенько тайком наведывался в Сан-Дене к орешнику за хворостом и с горем пополам тюкал тупым топором толстую ветку, желтую под черной корой и сладкую, как лакричная палочка, купленная в Рекордоне на Рождество. Ветер, вечерний жоран {47} 47 жоран — холодный северный или северо-западный ветер в романдской Швейцарии, который к вечеру дует с вершин Юры. , собирал на розовой черепице над чердаком и под серыми осиными гнездами кучки летучих семян клена-сикомора. В то лето над рощей проносились жуткие тучи с градом; у липы словно появилась еще одна огромная крона, не успевшая пустить корни и летевшая по воздуху. Эжен выскочил, сломя голову побежал на распухших ногах из дома, расшатанная ступенька крыльца с двумя пролетами глухо зазвенела, как колокол, зарытый в землю, и, остановившись на краю террасы, с высоты полуюта корабля, каждое утро приближающегося к кладбищу, запускал ракеты, взрывавшиеся белыми клубами в утробе серо-желтой тучи.

— То, что ты делаешь, действительно эффективно и нужно? — интересовался будущий зять, который ходил за Эженом хвостом и, как глухонемой, с улыбкой следил за движением его губ.

Маргарита год провела в Германии в пансионе фройляйн Нахтигаль, ронявшей кусочки всего, что подносилось ко рту, на пышную грудь; на прогулке Маргарита вдруг резко наклонилась вправо, закрыла глаз рукой и глядела на перевернувшийся вертикально пейзаж.

— Посмотрите, кричала она, запыхавшись, какие краски! Краски природы! Майзи, Эрика, нагнитесь. Ну, видите, а! Так и лес зеленее, и пшеничные поля желтее, а?!

Они приехали в самое сердце Саксонии, сухой холм, засаженный соснами; Гете в огромной соломенной шляпе сидел у садового домика {48} 48 …Гете в огромной соломенной шляпе сидел у садового домика… — двухэтажный садовый домик поэта в парке на реке Ильм в Веймаре. .

Йенские студенты устроили праздничное шествие в честь годовщины «Разбойников» Шиллера и отправились в Веймар кто пешком, кто верхом, кто в коляске. На горизонте поднялось серое облако, двигавшееся с большой скоростью и сохранявшее четкую форму овала, хотя и должно уже было превратиться во льва, дерево или химеру: первый дирижабль, Princesse Louise {50} 50 Princesse Louise — Принцесса Луиза ( фр. ) — название дирижабля в честь принцессы Прусской, единственной дочери кайзера Вильгельма II Виктории-Луизы (1866–1929). , названный в честь бледной, прыщавой принцессы — маленькие глазки экономки и муфта из скунса. Гельмут с приклеенным под носом клоком ваты шел первым и между Дорис, Элен и Майзи, резвившихся на лугу с маргаритками, разглядел Маргариту. Он бросил цветок, она поймала и зажала в ладони; вечером город загорелся, огненный поток факелов лился по узким улочкам, на которых отчаянно звонил трамвай. Фройляйн Нахтигаль — в руке плетка, доставшаяся от дяди, бывшего управляющего цирка Берберус, — стояла в вестибюле, устланном голубыми циновками. Гельмут прибыл на городской вокзал с корзиночкой, перетянутой веревкой, вышел, улыбаясь выразительным ртом. После скудного вегетарианского обеда мать, она носила бледно-сиреневое платье без корсета, Reformkleid {51} 51 Reformkleid — буквально: «реформаторское платье» — женское платье свободного кроя без корсета ( нем. ). , посадила Гельмута на поезд; вернувшись домой, где вечера напролет ее мощные руки, — они могли бы обнимать стайку ребятишек, не сгинь муж в колониях, — были заняты резными столами, принялась обтесывать и обжигать дерево, а потом вся в дыму, обернувшись фартуком из грубой шерсти, гравировала на дощечках максимы. А вот Гельмут, не совсем понятно, чем он занимался в Берлине; жить становилось все труднее; тесновато было в Германии. По утрам они с матерью съедали по два ломтика черного хлеба с топленым свиным салом, выпивали по чашке кофе из желудей без молока; в час дня — картошка с рыбой или грибами или жесткое мясо; если в четыре пили кофе, то вечером позволяли себе лишь два ломтика черного хлеба с топленым свиным салом или иногда копченую рыбу и заканчивали чашкой желудевого напитка. По дороге из Йены в Веймар Гельмут думал, что учеба закончилась и теперь старая мать в бледно-сиреневом Reformkleid ждет его в песчаном Бранденбурге. В тот вечер, в доме, который теснили кусты роз и жасмина, Гельмут ел цыпленка в сухарях и форель, накануне выловленную будущим тестем специально для него, а на следующее утро, за завтраком, скреб ножом круглый шмат масла, обернутого большим листом горечавки, которое старый Бембе, никогда не плативший по счетам, принес из Жирвина; желе из красной смородины светилось на столе, как лампа под абажуром алого шелка, солнце, передвигаясь по дуге озера, проникало в самую глубину выходившей на юго-восток комнаты, благословенные дома, где и летом, и зимой, солнце отдыхало часами.