Катрин Колом - Замки детства

Клотильда пристально посмотрела на жениха; но средство, совершенно безотказно действующее на отца, принимавшегося иногда высказывать революционные идеи, не возымело должного эффекта на василиска. «Василиска», или как там его? Гувернантка, дочь пастора, перенесшая столько несчастий и медленно кочевавшая от Невшателя до Милана в почтовых дилижансах или в деревянных тряских купе третьего класса, однажды рассказала Клотильде про «василиска»: «Такой вид змей, которым древние приписывали колдовскую власть». Увы! Бедная Эжени! в комнатке при свече, бледный ледник в окне на расстоянии выстрела, она зубрила определения для завтрашнего урока Клотильды; в деревянной шкатулке хранились марки {34} 34 …хранились марки. — В романдской Швейцарии погашенные марки с конвертов, пришедших из Африки от родственников-миссионеров, имели особую ценность. Марки аккуратно вырезали, хранили в шкатулках, обменивали и продавали по довольно высокой цене. , аккуратно вырезанные из конвертов миссионеров; ничто не нарушало вечерний покой; с гор к черно-белым домикам небольшой граубюнденской деревушки, которую даже в полдень омывал лунный свет, спускалась тишина. Из старого отцовского словаря Литтре {35} 35 словарь Литтре — Поль Литтре (1801–1881) — составитель лучшего из французских словарей. , до сих пор пахнувшего сигарами, пришлось вырвать семьдесят первую страницу; чтобы Клотильда ненароком не наткнулась на словцо, расположенное между augmenter и aulique ! утром до зари через крохотную площадь гнали коров, и Эжени долго потом не спалось. Она вспоминала отца, дремавшего на церковной кафедре. С рассвета он возился на своей плантации, окапывал краснокочанную капусту, покрытую жемчужной росой; дед, крестьянин из Зееланда, из кожи вон лез, чтобы выучить сына; тот стал пастором, но только усаживался на кафедре, сразу засыпал под пение гимнов, как когда-то его старая мать засыпала по вечерам, штопая чулки из черной шерсти; она складывала их на краю стола и ложилась на стопку лбом. В конце концов, паства возмутилась, церковноприходской Совет устроил тайное совещание; уполномоченный Государственного Совета инкогнито присутствовал на проповеди; это случилось в воскресенье суровой зимой 1871‑го года; когда из кранов питьевых фонтанчиков торчат сосульки, а речка превратилась в тонкую черную нитку, пересекающую бесконечную белизну, кто же не заснет в тепле, исходящем от печки и от всех этих божий созданий в меховых шапках? Пастора отправили на пенсию, он, было, занялся садоводством, но вскоре умер. Эжени нанялась к Бонен в Померанию, вырастила им Эгона и Гельмута; потом к Годанс де Зеевис в Майланд обучать хорошим манерам и французскому их Клотильду. Ее держали до самой свадьбы: прощайте, прощайте, родители, папаша Зеевис, друг арендаторов, и мамаша Зеевис, огромная, краснощекая, как размалеванная деревянная кукла; дочь пошла в нее — такая же румяная, высокая, дородная: плывущая над толпой фигура базельского карнавала. Французский консул, маленький и худосочный, встревожено посмотрел на Клотильду. Связей у него практически не было, пришлось заняться алжирскими винами, он доехал до пустыни, покрыв затылок платком, вылезавшим из-под соломенной шляпы, женился в Лионе, когда еще ел на клеенке кровяную колбасу и яблоки. На несколько часов ветхозаветная мадмуазель Коттен покинула гамак, куда в одиннадцать ей, старой рыбе, обмотанной зеленой сеткой, Джемс Бембе приносил размоченный в вине хлеб, наклонилась к Джемсу и произнесла пустым голосом глухих:

— Мсье Ларош, вы говорили о Персии, а где собственно эта Персия?

Глухая от рождения она верила в любовь и счастье. Но Джемс, сидевший между ней и мадам де Гозон, старался привлечь внимание германского посланника, Гельмута Фрейхерра фон Бонина, обладателя светлой, легкой, эфемерной бородки, точно такой же, как у его несчастного кайзера {36} 36 …бородки, точно такой же, как у его несчастного кайзера… — имеется в виду кайзер Фридрих III (1831–1888), правивший всего 3 месяца и мучительно умерший от рака гортани. . Вечером, щелкая подтяжками, министр скажет: «А заметили ли вы за столом, дорогая, весьма симпатичного молодого человека напротив? И темно-русая бородка ухоженная; и кольцо на мизинце; и прекрасные темные глаза. Бесспорно, представитель одной из лучших семей этого края.» Джемс, в нетерпении, повернулся к мадам де Гозон:

— Персия — страна будущего. Вы спрашиваете: что есть Персия? страна Кира Великого и Экбатана; сейчас там от Тегерана до Шах Абдул Агима строят железную дорогу, кстати, мой друг, барон Ройтер. Да! Проект стоит уйму риалов, — прибавил он со вздохом. Что еще? А! Его Величество удалился, а теперь возвращается в сопровождении главного сокольничего. Вы не находите, что он похож на князя Александра Баттенбергского? Великолепные, пышные усы? Нет? Вы незнакомы? Я как раз несколько дней назад целовал руку княгине.

Царь Царей, заняв прежнее место, возжелал одарить двух хорошеньких горничных; слуга вынул из шкатулки два сверкающих колье. Одна потом заложила колье и открыла собственное дело: купила небольшое кафе «д'Аран» на Корниш, куда однажды в апреле заглянули Элизабет и Галсвинта в черной блузке с набивными тюльпанами, чтобы перекусить хлебом и сыром; поутру из озера родилась весна и теперь на дорожных поворотах набрасывалась на прохожих и валила их в траву; повсюду среди примул и прочих первоцветов торчали широко раскинутые руки и башмаки с новыми набойками. Вторая горничная красовалась в колье, зиму, две зимы, а потом пропала, затерялась, как булавка, неизвестно где.

— Вы знаете, их нравы сильно отличаются от наших; они же не привыкли к обращению с дамами, верно? У них же гаремы…

Джемс окончательно пришел в себя только, когда подали салат а ля Багратион, к моменту возвращения его Величества и главного сокольничего, которого особенно ждал маленький и худосочный французский консул, приготовивший речь. Никто не поднимал глаз к голубому озеру, чудесным образом державшемуся на потолке, нашему тоже, наверное, удивляются существа с каких-нибудь других планет. После еды Джемс заторопился к выходу, наступая обтянутыми, будто перчаткой, желтыми ступнями на ноги приглашенных; но германский министр успел спрятаться за женой, розовой с еле заметными трещинами на фарфоровой коже. Клотильда пришпиливала шляпу к волосам, распространяя запах пота. Чета Ларош удалилась: он, выпрямившись, целясь в небо острой темно-русой бородой, взволнованно шаря по сторонам взглядом антрацитовых глаз; она, легонько, как при езде в повозке, покачивая головой. Повозка остановилась на краю садовой террасы, откуда виднелись ивы и кладбищенский плющ, и откуда теперь доносились громкие голоса праздновавших крестины.