Катрин Колом - Замки детства

В воздушных слоях вновь возникла враждебность, один ветер задул с океана, другой с полюса, обед по случаю крестин, проходивший спокойно и тихо, словно под водолазным колоколом, утратил свою безмятежность; медная лампа тихонько качалась на дереве в саду, Эмили Фево, накинув на плечи кружевную шаль, нахмурила густые брови, как будто опять под зонтиком, покрытым слоем черной пыли, смотрела вместе с чопорной безмолвной матерью кавалькаду в Крезо. Четыре часа: Селестина подала розовые персики на сером оловянном блюде. День, весело занявшийся за Дан-де-Жаман {26} 26 Дан-де-Жаман (фр. Dent-de-Jaman ) — гора, возвышающаяся над швейцарской ривьерой — городами Монтре, Глионом и Ко. и поначалу довольный собой, достиг сорока градусов от зенита и понял, что не всем пришелся по вкусу: больные, а также разочаровавшиеся в любви проклинают его. Медная лампа тихонько покачивалась на дереве в саду. Момент прощания с Галсвинтой, когда тяжелая лампа, снятая с ветки, упала на дорожку аллеи, но не разбилась, а погрузилась в землю, еще не настал; разорение, старость, отъезд из родного дома бродили где-то на другом конце света; каждое утро солнце поднималось из-за Дан-де-Жаман и озаряло радостный день; старый Бембе срезал увядшие розы, запряг серую в яблоках лошадь в пахнувшую лаком повозку и удар кнутом! спустился в город за анисовыми булочками к десерту на крестины; роды протекали долго и сложно, акушерка, разбуженная среди ночи в своем доме с внешней лестницей, украшенной цветущей геранью — как жаль, что кухня без окон — закутавшись в плащ из черной плотной шерсти, плюхнулась в повозку старого Бембе; они пересекли уснувший Виш; одно окошко слабо светилось, в проеме появился человек в ночном ситцевом колпаке и перегнулся через подоконник, загораживая свечу ладонью; это был мельник из Верне, который каждую осень колол для них орехи; он страдал бессонницей; старый Бембе махнул кнутом, но мельник его не узнал и еще мгновение оставался у окна, защищая пламя от июльского ветра и всматриваясь в непроглядную ночь. С девяти часов вечера, с начала схваток Эжен сидел в кресле у огня и читал последнюю книгу Урбана Оливье {27} 27 Урбан Оливье (1810–1888) — писатель-регионалист, младший брат поэта Жюста Оливье, тоже упомянутого в романе (см. примеч. к с. 216). Самые известные произведения: «Сирота», «Дочь лесника», «Розетта, или сельский танец», которые автор называл не романами, а сельскими новеллами. ; он надел шерстяной жилет и время от времени помешивал угли в камине, где догорало дубовое полено из Буа-де-Шен. Его жена лежала в комнате, — раньше здесь жила Мария-Луиза {28} 28 Мария-Луиза — Мария-Луиза Австрийская (1791–1847), вторая жена Наполеона I. , любовавшаяся отражением Монблана в зеркале трюмо, — и между схватками слышала шелест переворачиваемой страницы. Старая Анженеза ходила взад-вперед, белый пол с коричневыми вставками-крестами скрипел под ногами, от ее огромного вышитого платка по всему дому распространялся запах фиалок. Хор лягушек закончил выступление в овальном пруду на третьей нижней террасе, сквозь туман доносилось приглушенное воркование голубей, сообщавших о рассвете и освобождении. В саду продолжали выпивать и закусывать, малышка Маргарита запищала в колыбельке, как котенок; мать поспешно встала и, прихватив обеими руками серые юбки, поднялась на крыльцо, расшатанные каменные ступени отозвались низким колокольным звоном. Адольф решился пошутить; но Эмили Фево в краску не вогнать, такая же толстокожая, как и мадам Луи Ларош, в этот момент восседавшая на диване в гостиной в Грас. Навещавший ее деверь Джемс вдруг встрепенулся: «Извините меня, — сказал он, быстро, как белый кролик, вынимая часы, — Боже мой! Боже мой! я опаздываю; я же должен целовать руку Шаха!» Он шел по дорожке, ступать по гравию в изящных, облегающих ступню, как перчатка, ботинках, сплошное мученье, приподнимая левой рукой темно-русую бородку и вперяя угрюмый взгляд антрацитовых глаз на круглые бледно-сиреневые, голубые, медно-зеленые, бронзово-оранжевые шапки гортензий, растущих в тени; потом молча взял вожжи из рук почтительного Луи Бембе. Легкая повозка катилась со скоростью двенадцать километров в час между лозами с тяжелыми кистями бледно-зеленого винограда, зреющего под солнечными лучами и медленно приобретающего прозрачность; возможно, дотянем до ста тысяч литров. Джемс Ларош что-то отрывисто и недовольно пробормотал, подобную манеру общения со слугами он перенял во дворцах. Надо ли приезжать за Мсье и во сколько? Здесь Джемс вынужден был вернуться к членораздельной речи; ответ его, впрочем, не был пространным. Да, пусть Луи приедет на вокзал в одиннадцать вечера; если он будет еще в поезде… О! вот бы Шах заметил его среди прочих гостей. И Джемс предался одной из своих самых сокровенных грез. Его высокая полная невеста вышла из поезда на городской вокзал; несколько дней она собиралась провести у кузенов, которые всегда после полудня прогуливались в низкой коляске, изучали прохожих и обменивались короткими репликами. Желтые ботильоны, из-под пышных юбок выглядывали только их острые мыски, страшно жали; в руках она держала широкую шляпу, под мышкой предательски расплылось пятно от пота; кстати, гувернантка никогда не позволяла ей класть ногу на ногу, поэтому у Клотильды, слава Богу, не было варикоза. В замке с тремя террасами старика Годанса Де Зеевиса она получила прекрасное воспитание; по вечерам жених уходил в деревенскую харчевню, а гувернантка спускалась с Клотильдой на третью Террасу и у грота нюхала красные усеянным мелкими блошками лилии, пока мадмуазель томно обмахивала большим вышитым платком мокрый полумесяц под мышкой. Иногда старый Годанс де Зеевис приглашал к столу фермеров-арендаторов, его жена поджимала губы и выносила для них, как для кошек, отдельную посуду.

Старуха Зеевис, трясясь от гнева, проливала кофе на пышную, задрапированную гипюром грудь, потом обильно смачивала платок в теплой воде и тщательно оттирала пятно, не стесняясь арендатора Жоса. Отель Шаха покоился на аркадах из огромных, высотой с обитателей Марса, камнях, Гозоны выехали из Капита на прием к Шаху, Мсье Гозон, с тонким браслетом вокруг запястья, зябнущий, словно обезьянка, и Мадам Гозон, если бы не нос, совершенно круглый, с какой стороны ни посмотри, прослыла бы очаровательной; этот нос она унаследовала по закону семейной физики, в соответствие с которым один и тот же объект может встречаться и здесь и в мире ином; ее дедушка де Курендлен уже унес идентичный нос — преданный Эмиль подтвердил бы — в могилу, но прежде належался в кровати в стиле ампир в высоком, вздрагивающем от немецкой канонады {29} 29 …вздрагивающем от немецкой канонады… доме. — Осада французского города Мец во время Франко-прусской войны продолжалась с 19 августа по 27 октября (70 дней) 1870 г. Прорвать немецкую оборону французам не удалось (сильная немецкая артиллерия подавила их сопротивление). Пруссия нанесла Франции сокрушительный удар. В плен сдалось огромное войско (почти 200 тыс. французских солдат), что стало беспрецедентным случаем в истории. , красном доме на берегу реки в Базеле. Еще до смерти де Курендлена круглый нос достался сыну, притащившему потом из Африки множество редких животных, и дочери Элизе, которой старик запретил выйти замуж в Базеле. Мсье де Гозон, маленький и чернявый, как обезьяна, занимался дипломатией и, рассудив, что в Китае любая европейка красива, женился на Элизе. Два предыдущих носа, уже давно лишившиеся мяса, больше не отличаются от прочих европейских носов; а верный Эмиль покоится в ногах.