Ирвин Уэлш - Эйсид-хаус [сборник litres]

Смотрительница, миссис Френч, кажется, именно так ее звали, оглядела меня с ног до головы. В ее жестком взгляде застыл лед. Я определенно заслуживал негативной оценки.

– Так, – сказала она начальственным голосом, уперев руки в бока. Ее глаза подозрительно бегали, а лицо напоминало блестящую желтую маску, увенчанную копной ломких коричневых волос. – Вы внук миссис Аберкромби?

– Да, – подтвердил я.

Я не должен возмущаться миссис Френч. Она лишь делает свою работу. Если бы она была менее бдительна в присмотре за старушкой, то сразу же последовали бы жалобы со стороны семьи. Также следует признать, что я более чем непрезентабелен; длинные сальные черные волосы, жидкая бородка, на мертвенно-бледном лице красные и желтые прыщи. Мое пальто видало лучшие дни. И я не могу припомнить, когда менял эти джинсы, спортивный свитер, майку, штаны, носки и боксерские трусы.

– Так, полагаю, вам лучше зайти внутрь, – сказала миссис Френч, неохотно убирая с прохода свою толстую тушу.

Я протиснулся в образовавшийся просвет, но чуть не застрял. Миссис Френч напоминала нефтяной танкер, ей требовалось какое-то время, чтобы действительно изменить свое положение.

– Она на втором этаже. Вы же не так часто приходите повидать ее, верно? – обвиняюще спросила она с надутым видом.

Нет. Я впервые пришел навестить старушку с тех пор, как она переехала в этот дом престарелых. Теперь уже, должно быть, прошло пять лет. Очень немногие семьи близки в наши дни. Люди перемещаются, живут в разных частях страны, ведут разные жизни. И бессмысленно оплакивать что-то столь неизбежное, как распад разветвленной семейной сети; в известном смысле это хорошая вещь, потому что дает работу таким людям, как миссис Френч.

– Я далеко живу, – промямлил я, шагая по коридору и терзаясь ненавистью к самому себе за то, что оправдываюсь перед какой-то смотрительницей.

В коридорах стоял зловонный одуряющий запах мочи и немытых тел. Большинство здешних обитателей так немощны, что мое интуитивное чувство лишь подтверждалось: эти места – предбанник смерти. А значит, мой поступок не изменит качества бабушкиной жизни: она едва ли заметит, что деньги исчезли. Некоторое количество этих денег наверняка станет моим в любом случае, когда она наконец отбросит копыта; так что какой, черт возьми, смысл ждать? Что, если они мне в итоге вообще не понадобятся? Старушка может протянуть долгие годы как овощ. И было бы совершенным извращением, самопораженческой глупостью не обчистить ее теперь, подчиняясь дурацким табу, канающим за основы морали. Мне нужно то, что в ее банке.

Эта банка так долго пробыла в семье: бабушкина банка из-под песочного печенья. Просто стояла под ее кроватью, битком набитая банкнотами. Я помню еще ребенком, как она открывала ее на наши дни рождения и вытаскивала несколько купюр из того, что казалось целым состоянием, и эти извлечения никак не сказывались на общей заначке.

Ее накопленные сбережения. Сбережения для чего? Сбережения для нас, вот как это надо расценивать глухой старой кошелке, слишком немощной, слишком неадекватной, чтобы наслаждаться или даже пользоваться своим богатством. Ну а я просто должен получить мою долю сейчас, бабушка, спасибо тебе большое.

Я постучал в дверь. Аберкромби, с красным клетчатым рисунком шотландки на заднем плане. Моя спина заледенела, суставы совершенно онемели от ломки. Я долго не продержусь.

Бабушка открыла дверь. Она выглядела маленькой, как сморщенный щенок, как Зельда в Terrahawks [18] Terrahawks – британский фантастический телесериал, выходил в 1983–1986 гг. .

– Бабушка, – улыбнулся я.

– Грэм! – воскликнула она, и ее лицо расплылось в сердечной улыбке. – Господи, не могу поверить! Заходи-заходи!

Она усадила меня, возбужденно болтая без умолку, ковыляя из комнаты в примыкающую кухоньку, где она медленно и неуклюже готовила чай, и обратно.

– Я все спрашивала твою мать, почему ты никогда не приходишь меня навестить. Ты всегда раньше приходил по субботам на обед, помнишь? А твой сладкий пирог, помнишь, Грэм? – говорила она.

– Да, пирог, бабушка.

– На старой квартире, помнишь? – продолжала она с тоской.

– Хорошо помню, – кивнул я.

Это была кишащая паразитами дыра, непригодная для человеческого существования. Я ненавидел это пещерное жилище. Эту лестницу, подъем на верхний этаж, сюрприз, сюрблядскийприз, а мои ноги уже заебаны отвратительным ритуалом хождения вверх и вниз по Лит-уок и Джанкшн-стрит; бабушка, не замечая нашей боли и неудобства, перетирает кучу неуместного светского дерьма с любой старой вороной, попадающейся нам по дороге; старший брат Алан выплескивает на меня свое раздражение и злобу, пихает, пинает меня или выкручивает мне руку, когда она не смотрит, а если она даже это видела, ей было наплевать. Микки Вейр получал больше защиты от Сайма на «Айброксе», чем я когда-либо видел от этой старой дуры. Затем, после всего, чертова лестница. Боже, как я проклинал эту гнусную лестницу!

Она вошла, печально взглянула на меня и покачала головой, опустив подбородок на грудь:

– Твоя мать говорила, что у тебя были неприятности. С наркотиками и тому подобным. Я сказала, только не наш Грэм, разумеется, нет.

– Люди склонны преувеличивать, бабушка, – сказал я, когда спазм боли выстрелил сквозь мои кости и от неистовой дрожи затхлый пот выступил из моих пор. Черт, черт, черт.

Она снова появилась с кухни, неожиданно возникнув передо мной, как чертик из табакерки:

– Я так и думала. Я сказала нашей Джойс: «Только не наш Грэм, у него-то мозгов побольше».

– Мама ошибается. Я люблю поразвлечься, бабушка, честно скажу, но вот наркотиков не касаюсь. Мне не нужны наркотики, чтобы получать удовольствие от жизни.

– Ровно так я и сказала твоей матери. Он же Аберкромби, говорила я ей, вкалывает как черт и отдыхает на полную катушку.

Моя фамилия была Миллар, а не Аберкромби, как у бабушки. Старая калоша, видимо, считала, что быть причисленным к Аберкромби – это высочайшая почесть, к какой только можно стремиться, хотя, если хочешь продемонстрировать сноровку в алкоголизме и воровстве, так оно, пожалуй, и есть.

– Да, этого у Аберкромби не отнять, а, бабушка?

– Правильно, сынок. Мой Эдди – твой дед, – он был такой же. Работал как проклятый и в отдыхе знал толк, и он был самый лучший человек, который ступал по этой земле. Он никогда нам ни в чем не отказывал. – Она гордо улыбнулась.

Не отказывал.

Моя техника находилась во внутреннем кармане. Шприц, ложка, ватные шарики, зажигалка. Все, что мне нужно, так это несколько гран геры, тогда можно просто добавить воды и всего делов-то. Мое спасение в этой банке.